На улице осенне-хлипко…
Земля разбухла от воды…
И чтоб раздать дождей избытки,
ручьи сбегаются в пруды.
В моей причудливой природе —
озера из запретных чувств…
Передарю их непогоде,
открыв души заветный шлюз…
Снимаю туфли и по лужам
гуляю: мокро, но тепло…
Мне этот опыт остро нужен,
чтоб детство взрослость донесло.
Плывут сезоны… Привыкаю
любить дожди осенних дней
в садах весны… И отпускаю
печальный опыт сентябрей.
ЮРИКО ВАТАРИ
В нагое нерешительностью время
Застенчивость жива еще в цветке,
В улыбке девочки и в женственной руке,
Которая роняет в сердце семя.
Не начитавшись общих умных фраз,
Иглу свою отыщет в стоге сена.
Не попросив оваций, блеска сцены,
И звездных привилегий напоказ.
Одна из граней, тайнопись Любви,
Всегда невзрачнее, чем нежность и терпенье…
Но за невольничьей судьбой стихотворений
Я между строк ловлю ее шаги…
Будет больно, а ты терпи
И замученную домучай
Алой раной — особый случай
Смыслу здравому вопреки…
Двое строят осенний мост,
По которому ходят парой.
Берег левый и берег правый
Доросли высотой до звезд.
Вместо платьев одни долги,
Кандалы, договоры, дани…
Им предписывают заранее
Выставлять себя на торги
И взимают весьма усердно
Крест и Слезы. Как милосердно…
Дважды в реку не входят? Нет.
В русле трижды меняли воды.
Лодки белые и пароходы
Дали течь, поменяли цвет.
Призрак памяти по реке —
Неприкаянный. Что он ищет
В счастье прошлом с разбитым днищем?
А синица билась в руке…
Модильяни, шафрана след,
Жили двое. Теперь их нет…
Жанна… Реквием январей…
Монпарнаса живая тайна…
Сквозь века летит не случайно
В женщин любящих град камней.
Их бросают пять тысяч лет:
Как безгрешным легко живется…
Им на площади остается
В алых брызгах ее портрет…
Нежность – выгоревший завес…
Два левкоя на Пер-Лашез.
По складкам трав
Сбегают ручейки,
Торопит время
Травоумыванье,
Лес полуспит,
Дремотный вздох реки –
Начало осени
Пока без увяданья.
Вобрал в себя…
Что чувствуешь?
Рассвет…
Войди в него,
Открой глаза…
Тут берег.
Еще что видишь?
Здесь повсюду свет…
А что еще?
Все то, во что не верил…
«Цвет в просторечье назван голубым,
но остается анонимно-большим». — Б.Ахмадулина.
Я гостила? Жила… Великий
океан бездомных вселенных…
Изучала звезд фолианты
в переводах на птичий язык…
Подлетая к планете синей,
вдруг отчетливо распознала,
что мне близок букет ромашек
и прозрачной воды родник.
Да, причудливы вязь и роспись,
у космических траекторий,
но насколько теплей и слаще
пропеченный в печи пирог.
Быть венку из земных фиалок
мне короной в престольной роще,
а лучам от Луны и Солнца —
белой скатертью на порог.
Босиком по траве июня,
обвязавшись платком цветастым,
что соткал накануне вечер
из люпиновых лепестков,
я бегу по тропинке счастья,
по судьбе, что ко мне причастна,
к двери синей земного дома
с взглядом эркера на восток.
Вишня в сумерках белой цаплей…
Ствол шершавый к щеке и к сердцу…
По коре из янтарных бусин —
ожерелье весенних слез…
Помнишь? Я пролетала мимо…
Остановки всегда воскресны.
Как уютно в твоих ладонях…
Неизбежно как… И всерьез…
Горячих бубликов тугие связки,
Кулечки семечек в обертках из газет,
Бочонок с разведенным бурым квасом,
И рядом крапинки намоченных монет…
Мой рынок детства при московском сквере —
Абхазских мандаринов рыжий рай.
В углу у выхода, с нестираной портьерой,
Для фото срочного придуманный сарай.
Неужто было? Было так недавно…
У памяти с обрывками кино.
Все то, что в детстве я считала главным
В фотоархив теперь занесено.
Сегодня изобилие повсюду,
На вкус любой – развалы из еды
И как экономическое чудо
На рынках радугой — витринные ряды.
Чего здесь нет? От семги до папайи,
Клубника обрамляет мангустин…
А вот душа, с чего-то вспоминает
Кулечек семечек, с листочком мандарин,
Дух яблочный и чайный на Садовой…
Там в забегаловках студентам много лет
За сорок пять копеек с пышной сдобой
Изобретали комплексный обед.
Скажи мне, что тебя тревожит?
Морозный иней на часах?
Диванов ломкий холод кожи?
Твоя печаль в моих глазах?
Сад не укрытый новым снегом?
Калитки скрип из года в год?
Наш старый дом под стать ковчегу
Людьми забытому — живет.
Мы редко ездим в выходные
За чаем с горечью хурмы
Глядеть в закаты расписные,
На те же сумерки лесные
И те же серые холмы…
А помнишь, жарко было в мае?
В тепле оттаявшей земли
Березы соком баловали
И мы напиться не могли…
В двух девочек в кисейных платьях
У растворенного окна
Мячи тайком кидали братья,
А в воздухе плыла весна…
С годами сердцу дом дороже,
Хоть с детством угасает связь,
И ты грустишь, сестра, но все же,
Ты вспомни: были мы моложе,
И наша юность удалась!
Поговори со мной о пустяках.
Мы снега ждали? Выпал! На ресницах
Замешкавшийся первый снегопад,
Москва притихла, нам двоим не спится.
Как выбелило все! Снег, будто свет!
Фонарики бросают с неба вроссыпь!
Зиме опять укоротили век
И мы спешим с тобой под неба осыпь.
Как было в детстве? В снежном молоке
Вдруг появлялся снеговик курносый
В дырявой шляпе, сбитой набекрень,
С облупленной морковкой вместо носа.
Из форточек валил наружу пар,
Пеклись оладьи, и топились печи,
А мы в снежки играли до темна,
Хоть зимы рано начинают вечер.
Сплошь мокрых и румяных от возни
Нас звали к ужину: «Голодные, к котлетам!»
И в радости наивной ребятни
Сугробы зимние ценились пуще лета!
А знаешь, зимы мне и нынче всласть:
Уснувший лес с лыжней меж старых сосен,
Кисть алых ягод мерзлой бузины,
Не облетевших с веток в эту осень…
Природа затихая, не молчит,
Ты прислонись щекой к стволу березы,
Закрой глаза и растворишься в снах,
Её видениях, навеянных морозом…
Безветрие… Фонарь подслеповат,
Два чудака, ночь, сонная столица,
А звездопад спускается, летит,
И тает каплями на теплых рукавицах…
Вы видели, как умирают гнезда,
разобранные дикостью на прутья?
И птенчик остается беспризорным
среди не скошенных тяжелых трав?
Душа, одетая в тот миг в распутье,
берет в ладони жалобный комочек
и в дом несёт, не дав ему погибнуть…
Не думая, кто виноват, кто прав…
Моргают глазки-бусинки… Ребенок —
доверчивый, пугливый, желторотый.
И в нем болит изломанная ветка,
разбитый дом, погибшая семья…
Сегодня он на завтрак — пятисотый?
Останусь с ним… Кому какое дело,
что случай уберег от половодья
да вандализма стаи воронья?
Большая тайна вырастить в неволе
лесную птицу, выкормить, взлелеять.
Не знать покоя, вздрагивать от страха:
раскроется окно само собой?
И по ночам, когда скандалит ветер,
завешивать стекло дневной рубахой,
чтоб он не вздрагивал во сне тревожно…
И птичья память может стать тюрьмой.
Зацвел апрель. Тянулся бы полгода…
Не отложить навечно расставанья
да не прожить за стеклами в удушье.
И я, открыв окно, сказал: «Летай!»
Мой птенчик тихо сел на край подушки
и вдруг запел, как принято на ветках,
когда встречают солнце на восходе
а в гнезда жизнь укладывает май
Мы больше с ним не закрываем окон…
Едва
касаясь крыльями земли,
Окутанный потоками мерцанья,
Слетел на землю… В нимбе расцвели
Энергии любви и состраданья…
Он тихо опустился у окна
И стал похож на снежные виденья,
Которыми морочит нас зима
По вечерам с суббот на воскресенье…
И вдруг запел… Как нежен был поток,
В прозрачном духе так бесплотен голос…
Как будто бы бессмертия глоток
Вдохнул в земную раненую поросль.
Звук открывал иных миров портал —
Сердцам спасенье в нашем странном мире…
Он пел о том, как души воскрешал
Тот, Кто любил… Всем тем, кто возлюбили…
А снежный пух укутывал сады,
Тропинки прятал, выровняв дорогу…
И ясный свет особой чистоты
Вверх уводил – на встречу с Небом, к Богу…