Рассказ

                «Наше дело — описать феномен.
                А дело ученых — найти ему объяснение.- М.Мосс


   Каждый  раз, когда я лечу из Шереметьева в Кансай,  внутри  меня  случается внутреннее раздвоение:  восторг и страх. Эти два противоположных чувства возникают оттого, что аэропорт  Кансай по международным меркам считается  одним из самых опасных в мире. И, с одной стороны, мне всякий раз хочется снова увидеть эту рукотворную красоту космического масштаба, а с другой  — перспектива приводнения в Осакский залив  бодрит, но вызывает мурашки, как во время просмотра ужастика.

   У меня масса времени до регистрации и я решаю что-нибудь почитать в телефоне. Подружка сигналит на вайбер: 

   — Опять вскрыли твой сайт.

Ну, что ты будешь делать? Даже, если я перелечу на Марс, мой личный хакер не успокоится.  Лучше бы письма писал, честное слово, если, уж, так хочет общаться. Может быть, ему предложить эпистолярный  жанр, вместо программно-интервентского?

   — Здравствуй…

Спина вздрогнула, словно  за шиворот опустили  льдинку.  Этот голос я узнаю из тысячи и через три миллиона лет…

   — Здравствуй, — ответила я чуть слышно.

   — Встречаешь кого-то?

   — Нет. Улетаю. Жду рейс.

Снова на нем эта дурацкая шапочка и полудетский рюкзачок. Почти пятидесятилетний, почти ребенок, маленький, как второклассник…  И говорит так, будто вчера расстались. Вежливость требует поинтересоваться, куда летит он, но я молчу.  Я так давно молчу. После нашего последнего разговора по телефону  прошло  два года. Расстались мы еще раньше. И с тех пор я только и делаю, что молчу.

  — Как ты?

Этот его дежурный вопрос я ненавижу. Потому что знаю, ему не важно —  как я. В подтверждение моих мыслей колючие потемневшие глаза скользнули по лицу.

   — Ты изменилась.

Вот и хорошо! Вот и замечательно! Да, я изменилась! Похудела  вдвое, сделала пластику, отрастила свои густющие непослушные кудри, которые больше не выпрямляю в салоне! Я изменилась!

   — Скажи, зачем ты мне мстишь?

Земля ушла из-под стула, на котором  сидела… Я?!

   — А ты мне за что? – Спрашиваю с болью.

   — Я?!

Час Х… С Неба летели Ангелы-Хранители, развернув огромные крылья, чтобы мы, наконец, поговорили, чтобы нам не помешали.   И я рассказала ему о подметных письмах, которые получала от его адептов, о наветах в личках  у моих друзей, о бесконечном вранье,  которое кружилось вокруг его стараниями, о пасквилях, которые следовали один за другим, наполненные нецензурщиной и сплетнями.  Потом перешла к взломам  компа и телефонов и о том, что до сих пор  кто-то  ежедневно  отслеживает расположение  моего компьютера.  Он слушал, не прерывая. И вдруг по его лицу я поняла, что он решительно не мог единолично сотворить всю эту гадость в таких объемах.

   — Скажи мне, — спросил он, —   ты до сих пор  считаешь, что я хороший поэт?

   — Без сомнения.

   — Тогда зачем ты смеялась над моим творчеством?  Зачем унижала меня?

   — Я?!

Мы не могли остановиться. Штормом претензий и обид обдавая  и топя друг друга, мы пытались, наконец, вылить  ту боль, которую нам причиняли…

В какой-то момент оба замолчали…

   — Так это был не ты?

   — Так это была не ты?

Внутри меня, словно открыли шлюз. Слезы полились потоком не впервые за все эти два года мучений.  Наконец,  мы смогли поговорить спокойно. И выяснялось, что кто-то третий, а, может быть, и четвертый, и пятый творили подлость за подлостью, сочиняя ему обо мне, а мне о нем ложь и гадости, стравливая нас  жестоко и  профессионально.   Да…   То, что нас не убивает, делает, порой, душевными  инвалидами… Еще бы минут десять и мой организм сдался. Пульс мерцал так, что я не могла даже сделать полного вдоха.

   Спасение приходит с Неба. В тот самый момент, когда мне уже почти перекрыли кислород, равнодушно-вежливый   голос диспетчера позвал в реальность, прервав поток  убийственной, но необходимой нам обоим  информации.

   Объявили регистрацию на мой рейс.  Я  попросила:

   — Если кто-нибудь, когда-нибудь скажет о тебе плохо от моего имени – не верь. Не верь больше никому.

Его взгляд потеплел.

   — Прощай, — ответил он тихо.

Помолчал и спросил:

   — Как ты?

Я  не ответила.  Взяла сумку и отправилась  на регистрацию.

   В самолете, глядя в иллюминатор,  весь одиннадцатичасовой перелет думала о том, что встречи друг с другом нам посылает Бог. И впервые не испугалась, когда самолет пошел на посадку в Осакском заливе.

   Муж встречал меня на острове.

   — Ты поспала во время полета, Юка?

   — Знаешь, у меня странное чувство, словно я проснулась только что.

И в эту секунду окончательно поняла, что  теперь я абсолютно свободна и  счастлива!  Дегути!*




дегути* — выход (яп.)

Часто люди загадывают желания в новогоднюю ночь и  эти желания сбываются.  Зачем делать секрет из очевидных вещей?   В моей жизни  таинственные  и  необъяснимые события,  каждый год  происходят  31 декабря, а потом  воплощаются  в жизнь в том или ином виде.

   Итак, мы помним, что кто-то идет в баню в предновогоднюю ночь, кто-то  на свидание, кто-то в салон, чтобы встречать  первое  января  во всеоружии.  Я же, из года в год, бегу за несколько часов до застолья в магазин, потому что обладаю уникальной способностью забывать  приобрести к столу   необходимое.  На этот раз это был хлеб  насущный.   Дома не осталось даже крошечного кусочка. Итак,  спешу  в «Викторию», а пока иду – немного предыстории.

   В уходящем году я не чувствовала себя  счастливой. Меня прямо с января словно испытывали на прочность.  Знаете, когда тотально не везет во всем целый год?  Ни в личной жизни, ни в здоровье, ни в карьере, ни в творчестве? Но к невезениям, оказывается, тоже можно привыкнуть. Просто как к иному качеству жизни.  Скверное  «привыкание» надо сказать.  Теряя все, любимого, здоровье, карьеру,  я осознавала, что происходит  что-то неестественное.  Вселенная пытается со мной поговорить. Но я категорически не  умею  ее слушать.  Трудно понимать  голос свыше, когда твое сердце нуждается в срочном ремонте, карьера —  в здоровом сердце, а любимый…     Вот это и было  главным камнем преткновения. В любимом нуждалась я.  А он – совсем в другом, в других, по-другому…   И, чтобы облегчить ему жизнь, освободить от чувства вины и просто дать дышать свободно, я ушла из его жизни тихо, по-английски, не прощаясь. Просто исчезла, растворилась, закончилась…   Здоровью  это мое решение категорически не понравилось. И оно громогласно сообщило о  безобразности женского волюнтаризма. То есть  со всего маха ударило кувалдой по  сердцу. Выбор: умереть или делать операцию,  при  которой тоже можно было  быстренько  умереть, восторгал отсутствием разнообразия.   А мысль о том,  что именно в своей жизни я так и не научилась выстраивать  пространства, в которых можно жить и радоваться, угнетала  навязчивостью.  И как бы  друзья не пытались переобучить меня,  ничего с места не сдвинулось.   Видимо, исчерпав человеческий ресурс, Вечность  взяла бразды правления в свои руки и…  Дала мне один большой пендель,  чтобы  я хоть иногда пыталась  отыскивать  дорогу из головы  в сердце и научилась  понимать Божью волю.  Операция  прошла тяжело, но не летально. Видимо, наверху со мной связывали еще какие-то планы. Но выжить телесно – не значит выздороветь душой.  Прочтя уйму книг, я понимала, что обреченный любить никогда не сможет уйти  с этой дороги. И еще я понимала, что  приговор к любви происходит всего один раз в жизни. Все остальное – не она.  Да, похоже, интенсивность может быть высокой, страсти всякие… Но любовь – одна и никуда не девается, как бы ее ни выколачивали из души. Жить с этим осознанием можно. И я жила. Почти как пушкинская Татьяна: «Я вас люблю, к чему лукавить?». Но, накануне Нового года я вдруг вспомнила, что и она дала себя уговорить: «Меня с слезами заклинаний молила мать; для бедной Тани все были жребии равны»…  Любить можно,  но  жизнь-то  продолжать надо… Любовь была тщательно упакована, перевязана голубой ленточкой и отправлена в самый тайный уголок души, чтобы никто и никогда не посмел дотронуться до неё даже взглядом, не то чтобы словом.   Я решила, что  выйду замуж. И точка.

   Перечитала. Банальнее предыстории не придумать. Смерть, любовь, замужество без любви —  страсти-мордасти.  Даже пошло как-то…

   «Виктория» располагалась на противоположной стороне от Балаклавского проспекта. Нужно было спуститься в переход.  Его недавно отремонтировали. Мраморные плиты блестели,  пол был покрыт, как мозаикой,  следами спешивших домой или в гости  людей. Кто-то  даже  нёс запоздавшую к празднику ёлку. Прямо посередине  перехода, на маленьком складном стульчике сидел музыкант. Рядом с ним стоял небольшой синтезатор.  Пальцы старика наигрывали легкую, незамысловатую мелодию.  Но я  расслышала… Игра была профессиональной. Да, и еще: маэстро был очень стар и абсолютно красив!  Большая   голова, греческий профиль,  бетховенская шевелюра, черное аккуратное драповое пальто, синий шарф, обвитый вокруг шеи. Ах,  да!  И руки!  Волшебные руки… Тонкие длинные пальцы, чуткие, вздрагивающие, словно он пытался удерживать их внутренней силой, но они все равно вырываясь,  жаждали  исполнять Скрябина или  Равеля… Всю картину в целом я увидела медленно проходя мимо… Рядом с музыкантом не было никакой емкости для сбора денег. И денег никаких за его игру тоже нигде не было. Весьма странно…  Люди проходили мимо, видели  его, слышали  музыку, но не осознавали, что он сидит именно здесь, живой и теплый…  Я передернула плечом. Всегда так делаю, когда ситуация кажется мне запредельной. И вдруг услышала брошенное в спину:

   — Мадам!

Я точно знала, что зовут меня. Но, не обернувшись, продолжала идти.

   — Мадам!

Повторил он настойчиво

   — Вернитесь! Это очень важно!

Что заставило меня повернуться? Он встал со стульчика, высокий,  благородный, седовласый, необыкновенно красивый… Шли люди, но на нас никто не обращал внимания. Мы были и не были…

   И я вернулась.

   — Вы просто послушайте, — сказал он, —  а потом идите по своим делам. Я не отниму у вас много времени.

Я  кивнула растеряно  или неуверенно…   Да какая разница?  И он запел. Удивительным голосом, глубоким бархатным баритоном, тихо и проникновенно, именно так, как я люблю… Так мог бы спеть  Peppino Gagliardi.  Я мало слушаю эстрадной музыки, потому что люблю классическую.   Но эти слова и мелодия попали  по-снайперски… Единожды услышав, моя душа забрала их к себе навсегда.

 « Почему так жесток снег, оставляет твои следы,
И по кругу зачем бег и бежишь от меня ты.
Не даёт до утра спать, снег растаявший — он вода,
Ты одно лишь должна знать — я люблю тебя навсегда. 
Если хочешь идти — иди, если хочешь забыть — забудь
Только знай, что в конце пути никого уже не вернуть».

   Я не помню, как дошла до магазина, автоматически купила любимый хлеб с семечками из серии «Ржаной край», потом шла обратно к переходу с единственным желанием попросить маэстро спеть  мне еще раз.  Но в переходе его уже  не было.  Наверное, музыкант ушел домой встречать Новый год. Пожилая женщина, которая продавала с лотка новогодние посудные полотенца с изображением желтого поросенка, торопливо собирала в клетчатую сумку оставшийся скарб.

   — Дама,  — обратилась она ко мне, —  купите поросеночка, счастье вам будет.

   — Поросеночка?  — Улыбнулась я ей. — Хорошо, куплю. Скажите, а давно ушел тот музыкант, который сидел в центре перехода?

   — Какой музыкант? – Она искренне не понимала, о чем я ее спрашиваю.

   — Ну, вон там, он минут двадцать назад исполнял для меня песню.

Женщина  внимательно посмотрела на меня, наши глаза встретились. И вдруг, покачав головой, она тихо сказала:

   — Бедная… Почудилось тебе. Не было тут никакого музыканта. С утра тут стою. Продаю полотенчики.  Ты ступай, милая, ступай с Богом… Ступай…

   Подойдя к дому, я села на лавочку, чтобы хоть немного прийти в себя. Кому нужно видеть мое растерянное лицо в слезах? Падал снег. Был очень тихий предновогодний вечер. Люди готовились садиться за праздничные столы, окна домов горели радостными огоньками. Кое-где висели гирлянды, на втором этаже, прямо над козырьком подъезда было слышно через раскрытую форточку, как какая-то женщина громко говорила :

   — Алексей, сейчас же вынеси ведро, сколько можно просить? С мусором нужно выкидывать  все старое, плохое и ненужное, что было в этом году….


«Если хочешь идти — иди, если хочешь забыть — забудь
Только знай, что в конце пути никого уже не вернуть».

   Едва слышно шелестит будильник нежной и незатейливой мелодией. Голова  медленно выплывает из сна, а тело продолжает кутаться в пушистое одеяло. Который день хочу   сдать в чистку этот предмет европейской роскоши, сегодня бы не забыть. Звук будильника становится громче и настойчивей. Просыпайтесь руки, иначе  его утренние компьютерные  песенки  услышит Тошка, и я не успею еще чуть-чуть полежать просто так.  Теплый нос ткнулся в мою коленку, которая одиноко торчит из  под одеяла. Услышал. Рука потянулась к кнопке. Побудка кончилась. Вставать не было никаких сил.

   Сквозь не затворенные шторы в окно глядела ночь. Шесть часов  утра. Потянулась, кости затрещали, по онемевшим кончикам пальцев заструилась жизнь. Села в кровати и ногой уткнулась в мягкую  и лохматую спину.   Тошка с поводком в зубах. Незадолго до своей скоропостижной смерти  отец принес в дом к маме  маленький пушистый комок шерсти.  Веселый и игривый песик породы фокстерьер. И отец рассчитывал уже к весне начать ходить с ним по лесу с фотоаппаратом.  Собачка охотничья и смогла бы  выносить длительные прогулки. А через год отца не стало.  У Мамы больные ноги и, как она ни старалась, так и не смогла гулять с Тошкой. Вот так  он  и достался мне по наследству.

     По  квартире распространяется ароматный запах свежеиспеченного хлеба. Умная машина-хлебопечка сделала свое дело к завтраку.  Быстро натягиваю  спортивный костюм, и мы тихо двигаемся  в сторону прихожей.  С подушки, которая  не эстетично громоздится на крыше холодильника, поднимается  огромная голова со сверкающими в темноте глазами. Я фыркаю: «Тоже мне, собака Баскервилей».  Морковкин лениво  тянется  и нехотя  прыгает на пол с громким «плюх». А зря старается: миску с  Тошкиным кормом я убрала в стенной шкаф еще с вечера. Охотиться не на что.
     Вообще эта парочка напоминает  мне  Арабо-Израильский конфликт. Ленивый,  флегматичный, эгоистичный и претендующий на всеобщее внимание  кот  породы Шартрез, вредный до патологии, с одной стороны, и простодушный до наивности,  адекватный  и вполне благородный по повадкам  пес, всегда  живут  «на передовой». Кот подло умыкает  корм собаки, а собака прячет  кошачьи игрушки в обувь его хозяина, то есть моего мужа и отца всего семейства. Война идет  ежедневная. Но  что поделать? Кот приехал в дом вместе с мужем и достался мне, так сказать, в  приданое.
      Застегиваю на ходу куртку, вызываю  лифт и, пока жду, одеваю  шлейку на собаку. Утренний холодок быстро ползет  за ворот тонкой спортивной одежды. Ну, Тошка, держись. Наша утренняя пробежка начинается. Пока мы нарезаем  круги по скверу, дождь со снегом успевает  промочить нас  не на шутку. Последний круг дается с трудом. Я стремительно теряю форму.   Хорошо, что наши полчаса закончились. Пора домой. Тихо открыв дверь в квартиру, сразу же  мою лапы собаке; с вечера  на коврике стоит маленький тазик с водой.  И быстро иду в ванную. У меня только пятнадцать минут. Скоро встанет муж и к этому моменту ванная комната должна быть не просто свободной, но  и проветренной.

      Как я люблю эти утренние струи воды, ласковые и теплые. Просыпаюсь окончательно.  Заурчал фен, только бы волосы не пересушить, опять выпадают, линяю вместе с домашними питомцами, не забыть бы  купить средство против выпадения волос. Включаю принудительное проветривание в ванной, зеркало быстро светлеет, капли воды на кафеле исчезают, как по мановению волшебной палочки. У меня есть  двадцать минут до завтрака.  Быстро ставлю чайник, достаю свежий хлеб, нарезаю кусками и отправляю в тостер, чтобы из мягких булок ушла лишняя влага. Ставлю на огонь ковшик с водой для яиц и быстро прохожу к себе в комнату, чтобы сказать «Доброе утро» Господу. Молитвослов раскрыт на утренних правилах. Смотрю в теплые и полные любви глаза на иконе Спаса Нерукотворного… «Господи, милостив буди мне, грешной…» Дверь резко распахивается. На меня смотрит раздраженно-заспанное лицо мужа.

   — Я же просил готовить мне  по утрам  геркулес, ты же знаешь, у меня язва.

   — Конечно, дорогой, я поставила чайник, потом залью крупу кипятком…

   — Вари мне обычный, а не дробленый геркулес,  в котором уже и пользы никакой нет. Да еще напихают туда всяких вкусовых добавок… Спроси у моей мамы, у нее очень вкусно все получается.

Дверь закрывается. «Доброе утро, Господи». За стенкой слышен громкий ор. Проснулись мальчишки. Раньше обычного на полчаса. «Прости, Господи». На меня смотрят глаза, полные любви… Бегу в детскую. Вовсю идет война подушками. Разнимаю, включаю магнитофон с  записью утренней зарядки. Свистит чайник. Тостер  «выбросил» подсушенный хлеб, завариваю геркулес и ставлю на огонь.

   — Не забудь, — доносится из ванной комнаты под звук электробритвы, — мне молоко без лактозы.

Достаю из холодильника его молоко и готовлю утренний цикорий. Муж проходит к столу уже в лучшем расположении духа, садится к завтраку, подаю. Забыла про газеты. Лечу на первый этаж, достаю газеты, возвращаюсь, отдаю, бегу в детскую и веду обоих в  душ. Пока дети в душе, чищу обувь мужу и смотрю, правильно ли со вчерашнего вечера подобрала галстук. Катастрофа! В самом уголке на галстуке жирное пятно. Достаю новый.  Собираю диван, прячу белье, открываю балкон. В испуге закрываю. Он не любит переодеваться в прохладной комнате. Бегу в ванную. Вытираю детей и  одеваю к походу в садик.  Муж заканчивает завтрак и как всегда роняет на ходу:

   — Мы выходим через пять минут. Кто не успел, тот опоздал.

Одеваю детей,  даю корм животным и точно знаю, что через  пару часов вернусь в зону боевых действий. Строго грожу обоим, Тошка весело и доброжелательно виляет хвостом. Морковкин презрительно отворачивается. У него есть свой хозяин и нечего тут что-то изображать.

  — До вечера, друг Морковкин, — слышу ласковый голос за спиной, кот доволен, настоящий хозяин про него не забыл.

 Мы сидим и ждем пока немного прогреется машина. Папа  объясняет детям, как нужно вести себя в детском саду, я быстро просматриваю список дел на сегодня. Съездить к маме и  купить для нее продукты, потом вместе пойти  в поликлинику, потом к ней  домой.  Далее  еду получать бандероль для мужа, потом покупаю ткань для  карнавальных костюмов, у ребят скоро елка, потом еду за продуктами, захожу в химчистку… опять забыла вытащить одеяло….

   — У меня есть время подняться домой? – робко смотрю на мужа.

   — И не мечтай, опять что-нибудь забыла?- с котом он говорил теплее.

Машина трогается с места. Читаю список дальше, последним пунктом – почистить домашнее серебро. Этот пункт переходит изо дня в день вот уже неделю.

   Проезжаем мимо нашего приходского Храма. Крестимся на купола: «Прости меня, Господи» и опять вижу Его глаза.

    Муж высаживает нас у метро, так быстрее, пробки. У него явно начинает портиться настроение.

   — Слушай сотовый, а то не понятно, для чего я его оплачиваю, — слышу  вдогонку.   Киваю. И мы с ребятами ныряем в метро.

   В детском саду воспитательница встречает нас лекцией о том, что современным детям нужен не воспитатель, а врач, потому что  их невротическим придумкам и непослушанию нет конца.  Раздеваю мальчишек и строго-настрого велю вести себя подобающим образом.  Вихры на их головах такие же непослушные, как и их хозяева.  Вспоминаю слова своего педагога: «Послушный ребенок не может быть здоровым». Слабое утешение, если я больше не встречала ни одного человека, который бы думал так же. С чувством вины прощаюсь с  ребятами и детским садом.   По дороге к метро набираю мамин номер телефона.

   — Ало? – голос в трубке все еще властный, несмотря на годы.

   — Мамуля, это я. Может быть, ты мне скажешь, что нужно купить, и я захвачу по дороге?

   — Вот-вот. Захвачу. – Привычная критическая  нотка. – Ну что ты можешь путного без меня захватить? Опять принесешь мне пятидневные яйца и вчерашний хлеб? Яйца должны быть свежие, а хлеб — утренний, а мясо  должно пахнуть мясом, а не хлоркой или  тетрациклином.

   — Хорошо-хорошо. Я уже вхожу в метро. Скоро буду.

Веду маму в поликлинику к флебологу, на обратном пути заходим в магазин, но продукты маму не устраивают. Беру машину и мы едем на рынок. По пути выслушиваю практичные советы о том, как правильно вести хозяйство и пробую решить вопрос с хлебом. Мы хотим подарить ей к новому году хлебопечку. Не тут-то было. Оказывается, все наши новомодные штучки готовят вкусную, но совершенно не полезную еду. Мы бы еще ей печку СВЧ подарили! Сожалею о затеянном разговоре и думаю о том, что же в итоге выбрать к празднику, чтобы ее порадовать. Кстати, наш фильтр на раковине тоже плохо работает и она им не хочет пользоваться. Звоню мастеру и прошу его прийти поменять фильтры. Он говорит, что для одного человека три месяца – это не срок. Но я все равно прошу его прийти, он нехотя соглашается. Удивляюсь про себя. Ведь не бесплатно же. И опять меня обдает этим болезненным чувством вины. Мама без меня. Совсем одна.  Проводив ее  домой, бегу на центральный  почтамт.  По пути холодею. Забыла паспорт. Возвращаюсь домой за паспортом, по  дороге забежав в магазины.  Еле-еле дотаскиваю сумки до квартиры. «Сладкая парочка» ждет меня у порога и сует носы в пакеты. Робко прохожу в квартиру. Странно. Пух не летает и никого не нужно обрабатывать зеленкой. Объявлено временное перемирие. Даю по кусочку мяса за хорошее поведение, раскладываю содержимое пакетов по полкам холодильника. Мою руки и иду к себе в комнату. У меня есть двадцать минут. Молитвослов все еще лежит открытым на страничке «Утренние правила». Беру его в руки. Резко звонит телефон. Тошка заливистым лаем сообщает, что пришли гости. Он так и не научился отличать дверной звонок от телефонного. «Прости меня, я сейчас», а в ответ эти чудесные глаза…
     Соседка снизу спрашивает меня, как там на улице? Наверное, очень скользко? У нее опять так сильно разыгралась подагра, что она никак не может вставить ноги в зимние сапоги. Вот если бы было лето, тогда совсем другое дело, тогда можно и в тапочках на улицу выйти, а зимой…  Каким-то шестым чувством слышу, что нужна помощь, что она совершенно одинока, почти беспомощна. Спускаюсь этажом ниже. На меня смотрят выцветшие голубые глаза, ласково и просительно. И, конечно, я схожу в Пятерочку, и, конечно, принесу ей хлеба, молока и сыра.  Поднимаюсь домой, стрелка на часах катастрофически двигается к обеду. Беру Тошку на прогулку и иду в Пятерочку.  Когда захожу отдать продукты, она показывает мне старую фронтовую карточку. На меня смотрит улыбающаяся худенькая девочка в гимнастерке. Из-под берета выбиваются золотистые кудряшки.

   — Мне тут шестнадцать, — говорит соседка, глядя на себя-девочку.

Я понимаю, что нужно задержаться, нужно поговорить или послушать, но я не могу. И опять волна вины  накрывает с головой. Обещаю зайти завтра и принести мазь на  больные «косточки». Будь она не ладна эта подагра. Она смотрит благодарно и ласково, а у меня сердце рвется от того, как они у нас тут живут, сироты заброшенные.
Бегу домой. Мою лапы песику,  хватаю паспорт и еду на главпочтамт. Звонит сотовый.

   — Ты уже получила бандероль?

   — Нет, но я уже подхожу к почте, я тебе перезвоню.

   — Чем ты только занимаешься целыми днями? – голос в трубке не доволен. Отбой.

Очередь. Стою. Получаю. Отзваниваюсь. Слышу в ответ: «То-то же».
Бегу в химчистку и вспоминаю, что забыла купить селедку. Завтра суббота и, как обычно, приезжает свекровь, а она очень любит селедку «под шубой». Беру кашемировое пальто мужа и со страхом несу его в одной руке, потому что в другой – пакет с селедкой. «Господи, помоги мне дойти и не упасть». Благополучно добираюсь до дома. У меня два часа до того, как надо забирать детей из садика. Включаю пылесос, ставлю рыбу в духовку, запускаю  стиральную машину. Ах, да, еще не поливала цветы. Тащу горшки в ванную и совмещаю полив и мытье листьев. Вспоминаю, что еще не завтракала. Так вот почему нет сил. Наливаю чашку чая и делаю бутерброд. Звонит телефон.

   — Это я, ты не забыла приготовить мне рыбу?

   — Она уже в духовке.

   — А не рано ты ее поставила. Тебе же говорила моя мама, что рыбу нельзя подогревать.

Бросаюсь к духовке и включаю таймер. Заканчиваю уборку, ставлю цветы по местам, пуховкой прохожусь по ненужным предметам в кабинете  мужа. Ну что же делать? Он любит все свои сувениры, которые привозит отовсюду. Вешаю белье. Мою посуду после завтрака и придирчиво смотрю на кухню. Ах, да, брызгаю поглотителем запаха. Морковкин раздраженно мявкает. Такой рыбный запах испортила. Бегу за детьми. Выслушиваю воспитательницу, которая говорит: «Ну, ни в какие ворота….». По пути домой отбиваюсь от покупки мороженого. Кто ест его зимой на улице?
Отец семейства уже дома. Раздеваю детей, накрываю ужин. Все сидим за столом. Папа в очень хорошем расположении духа. У нас вечер  всероссийского праздника — пятницы!  Убираю со  стола, мою посуду и вытаскиваю швейную машину. Костюмы для ребят нужно сшить к понедельнику.  В половине девятого Тошка  тащит  мне  поводок. Мы идем гулять все вместе. Так сказать, перед сном. Приходим домой, укладываю ребят, читаю им  про лисенка по имени Вук. Муж ждет меня в гостиной. Настает наше с ним время. Он мне рассказывает о том, что у него было на работе, что он планирует делать на праздники. Его тянет пофилософствовать. Нам тепло вдвоем.

    — Ты не забыла, что утром приедет мама?

    — Нет.

Я иду делать селедку под шубой. Время 12 часов. Наливаю  тазик воды и ставлю перед дверью. Для «завтрашних лап». Потом добавляю в список: почистить серебро и сдать одеяло в химчистку…
Вхожу в свою комнату. Следующий день уже наступил. Лежит молитвослов, открытый на страничке «Утренние правила», на меня с любовью смотрят бездонно-глубокие глаза… «Господи, милостив буди мне, грешной».

   Автобус, не набирая скорости,   словно окутанный тайной,   крался  по узкой лесной дороге.  Плавно покачиваясь, как на корабле, тридцать паломников  плыли  по сосновому бору к отдаленному, спрятанному в глубине чащи скиту. Кто-то спал, кто-то читал акафисты и каноны, кто-то тихо разговаривал меж собой. Я сидела  одна  и смотрела  на  осенний  пейзаж за окном.  Утонченный художник  рассадил клены вперемежку с соснами.   Эффект казался волшебным.  Сочетание красок волновало, как  на полотнах Поленова  яркостью охры, терракота и бордо  в сочетании  с темно-зелеными  бликами  вечнозеленых   сосновых  ветвей.  Сбоку, на свободном сидении  разместился мой скромный  рюкзачок  с рабочей одеждой: на случай, если потребуется потрудничать во славу обители.
 
   — Ты, Алевтина, сто раз подумай, прежде,  чем  батюшку об этом спрашивать, — услышала я за спиной  голос моей соседки  Татьяны,  —  покуда не скажет он, как поступать, ты в своей воле, а если благословит, то уж  поступать следует точно, как  укажет.  Иначе бед и греха не оберешься.

   — И то, думаю,  как  повелит  мне с Димитрием разводиться,  оторопь берет!  Мне жалко, да страшно  одной оставаться, что тут делать?

   — А я тебе и говорю: прежде чем за благословением ехать сто раз нужно подумать.  Сможешь ты его выполнить или нет?

Мне  не хотелось слушать  чужие тайны. Но беруши я забыла дома, а  крикливый   голос звучал прямо за моей спиной.  Пытаясь отвлечь себя мысленно, я опять  посмотрела в сиреневый  блокнот, который  терпеливо лежал у меня на коленях и ждал.

   Черница ангельски пела,
   Ладан курился бело.
   Крестили младенца в купели,
   В крещении имя дано
   По святцам,  как делали раньше
   И господа, и товарищи…

Не писалось,  не думалось… Так бывало, когда  спрашивала, а ответ не находился, или  просто не понятно, зачем спрашивалось и для чего нужен был ответ…  Карандаш с ластиком на  торце  услужливо готовился  послужить:

   Я обращалась к июлю:
   Что имя то означало?
   И в колокольчиках Юлю,
   И в незабудках искала,
   И птичьем шальном пересвисте
   На луговине росистой…

   Автобус неожиданно повернул и остановился на широкой поляне перед высоким бревенчатым забором,  точно таким,  как описано  в сказках о Берендеевом царстве.  Приехали!

   Паломники  в радостной суете, с сумками и баулами,  пробирались к выходу.  Я ждала и вышла последней. У меня вообще  возникало  подозрение, что мне среди них не было места. Люди ехали с серьезными, неотложными, насущными  вопросами, которые не сумели  решить на  приходах  их духовники.  Паломники  уповали на мудрость  и  светлую жизнь скитских монахов,  надеясь с их помощью    увидеть сокрытое от простых глаз.   Зачем?   Чтобы  не  застрять в темноте, куда еще не проник свет,  а выбравшись и вернувшись на дорогу опять спешить  дальше по пути к Богу. Что я делала здесь, среди них?  Сейчас мне  казался особенно  смешным  тот  вопрос, который  привезла с собой.  Словно я заняла чужое место, отнимая у кого-то возможность встретиться со  старцем,  чтобы обсудить  серьезные  проблемы.  Я  ощущала вину, замешанную на личной,  не повзрослевшей    наивности  отрока.
 
    — Мир вам, — прозвучал  впереди  ровный и теплый голос.  —  А мы вас с миром принимаем…

Паломники  кланялись и в разноголосицу  испрашивали благословения.  Высокий, тонкий, как  тополек, юный  монах повел всех в «гостиницу». Это было  скромное дощатое  помещение  с длинным коридором, поделенным на две  части.  В одной  — разместили женщин  в большой комнате, где вряд стояли двадцать железных  кроватей.  В другую  половину  отвели мужчин.   Мне досталась койка  у стены, застеленная серым одеялом. Рядом стоял  потертый  венский  стул, на  который можно было  класть  сумку и повесить одежду. Я присела на кровать, за неимением другого места,  и стала ждать.  Через короткое время в комнату зашла старенькая инокиня. Окинула  спокойным  взглядом  суетливую  толпу  женщин и тихо спросила:

   — Кто со мной  на кухню?

Все дружно закивали,  и она увела за собой добрую половину  паломниц.  А потом,  почти следом за ней,  появилась юная послушница и повела  с  собой всех остальных  на огороды  —  морковь и свеклу от ботвы очищать, да в корзины складывать. 

   — До трапезы  еще три часа, — сказала  девушка  неспешно, — здесь вам работы на это время  достаточно.   А потом, милости прошу,  в трапезную. Это там, — она  указала на  такое же  здание из досок, по другую сторону от нашей «гостиницы».  —  А чтобы вам  душеполезен труд был, стану житие  читать по благословению.

   Я отрезала хвостики у морковки и  слушала  певучую,  старославянскую вязь  слов,  этот ровный и тихий голос  и думала о том, как мудро, отвлекая  от  привезенной суеты,  нас  не спеша вводили  в благоговейную и такую неведомую миру жизнь, где  все дышало иначе,   а вокруг  парили Ангелы…

   По прошествии трех часов  всех  повели обедать. Трапезную  поделили.  В одной стороне  стоял длинный, покрытый  серой холщовой скатертью стол, по обе стороны которого  белели  выструганные лавки.  Во главе стола  располагалось деревянное кресло, очевидно для настоятеля.   По другую сторону  разместили столы для паломников, опять же поделенные пополам: ближние столы – мужские,  близко к  братии, а женские —  в самом дальнем углу.  С нами, там же, трапезовали   и послушницы.  В скиту  их было трое. Всегда трое. Если одну благословляли на постриг, то присылали новую. Над ними начальствовала  та самая старенькая инокиня Серафима, которую я уже  видела.
 
   Нас усадили первыми,  потом – мужчин,  следом за ними стройной цепочкой, по чину,  вошли монахи,   сели, по обе стороны настоятеля, каждый на отведенное ему однажды место.  Игумен  прозвенел колокольчиком,  и благословленный на этот день чтец  начал  творить  молитву.  А  потом, после того, как настоятель широким крестом  благословил трапезу, я опять услышала чтение из жития Святых.
 
   Матушка Серафима не столько ела сама, сколько ухаживала за приезжими.

   — Ты немного поторопись, — сказала она мне, — а не то позвонит отец в свой колокольчик,  тут и трапезе конец. Будешь голодной до вечера. После колокольчика продолжать трапезу никому не полагается.

   Я кивнула, благодаря ее за доброту и заботу. В ответ из больших глубоко посаженных  глаз, обрамленных морщинками, полыхнуло голубое  Небо…

   Кормили нас  супом из фасоли, тушеными кабачками с отварным картофелем и киселем из смородины. Хлеба полагалось по два куска.  Хлеб был местный, пекли его сами монахи, серый, вкусный. Я позже узнала, что в него подмешивали муку из гречи.  Еда для всех была одинаковой. Не выделяли никого, даже настоятеля. Мне это очень понравилось.

   После благодарственной молитвы по окончании трапезы нас повели отдыхать.

   — Полежите, голубки,  вздремните с дороги часок, а потом  сестра Ирина вас побудит  на послушание до всенощной.

   — А когда же к старцу, матушка?  —  Моя соседка  не вытерпела  молчания вокруг самого главного для нее предмета.

   — А как благословит —  так и пойдем, —  коротко ответила Серафима и вышла из комнаты в коридор.

   — А если вообще не благословит?  — Не унималась Татьяна.

   — Будет тебе, ляг, поспи и утихомирься, — пыталась ее остановить Зинаида.

   — Нет, ну, правда, я с такими проблемами  в эту глушь тащилась, а тут  непонятки  сплошные.

Я молча прилегла  на кровать. От подушки пахло деревенским домом и  сеном  с легким  налетом сырости.

   Был монастырь далекий,
   Лесом укрыта келья.
   В едином потоке со всеми
   К старцу я шла робея…
   Мне б   до него  донести,
   То, что так силюсь спросить…

   Показалось, что я  и заснуть не успела, как  услышала голос Ирины, который  вывел меня из  дрёмы.

   — Вставайте, сестры,  два часа  на уборку гостиницы. А потом – на службу.

Переоделась в рабочую одежду, получила тряпку и ведро и отправилась «за послушание»  отмывать окна, рамы и подоконники.

   Татьяна не унималась. Ей достался участок пола рядом со мной.

   — Нет, ты послушай, —  разносился  ее громкий шепот, —  я не против  —  помочь, хоть у меня  спина оперированная, ползать на карачках  — невмоготу.  Но они хоть бы сказали, когда  к старцу поведут.

   — Иди, мой окно, а я полы буду мыть, — сказала я ей и подала свою тряпку.
 
   — А так можно?  Вдруг они заругают и к старцу не пустят?

   — Таня,  это  —  скит, а не зона.

Она  смотрела на меня, вытаращив глаза.

    К нам легким шагом направлялась  Серафима.

   — Матушка, можно мне с Юлей поменяться ? Окно, а не пол мыть? У меня спина болит.

Инокиня посмотрела на нас и, кивнув, пошла дальше по своим делам.

   — Вот видишь, и бояться было нечего.

Татьяна  благодарно улыбнулась и так резво начала отмывать раму, что с нее посыпалась прошлогодняя  масляная краска.

   Многие  службы  я выстаивала  на своем веку, но эта всенощная запомнилась навсегда. Не только редким сейчас, древним  знаменным  пением, не только неспешностью и  строгим вычитыванием  без сокращений. Было в ней какое-то особое, сокровенное благоговение, тайна богообщения  с людьми, соприсутствие, единение горнего мира  с нашим земным, обмиренным, суетным…

   Я  ловила каждое знакомое слово,  каждый возглас ектеньи, который  дьякон произносил  с особым  чувством,  и понимала, что даже если нам не благословят говорить со старцем, поездка эта  однозначно  не напрасна.
 
   Ночью, лежа с открытыми глазами,  я смотрела в чисто вымытое Татьяной  окно, куда заглядывала  Луна, уже  по-осеннему бледная, неясная, сонная.

   Как мне хотелось разглядеть в имени своем судьбу. Я, как  подросток, верила в то, что уж если есть папиллярные  узоры на  пальцах, то они непременно должны быть и на душе. А имя – это ключ к  зашифрованному в  нем  знанию.  Юлия… Так меня назвали  при крещении?  Но я понимала, что в этом  нарекании крылась какая-то ошибка, которая по жизни мешала мне встретиться с собой. Какая детская глупость приехать к старцу с этим   нелепым  вопросом , наивно и   глупо ожидая  изменений  в своей судьбе…

   Звон  колокольчика за дверью разбудил всех на молитву.  Утро?  В окно смотрела ночь, Луна сбежала, гуляя по другую сторону гостиницы, яркие, по-зимнему, звезды обещали заморозок.  Умывались ледяной водой, в которой плавали мелкие льдинки, словно  острые, невидимые стеклышки.   Было так зябко, что опять хотелось влезть под серое шерстяное одеяло, чтобы хоть немного отогреться.  Одежда у меня была легкомысленная. Тоненькая курточка не грела. Батистовый платок съезжал со лба  и создавал лишь видимость «покрова».  Городская барышня…

   В Храме  уже около часа  молились монахи: читали утренние правила, потом часы.  Здесь было теплее. И мы, женщины,  пристроились стайкой слева,  рядом с солеёй, будто надеялись отогреться  теплом, исходящим  от  Царских врат.

   Во время чтения шестого часа, я  почувствовала, как сгустилась тьма  по земле,  оттого, что  совершилось Распятие, и вместе с этим,  нас всех окутала в Храме непостижимая для разума человеческого Любовь Христова. 

   «Благословенно Царство Отца и Сына и Святого Духа, ныне и присно и во веки веков»,  —  услышали мы слова, к которым никогда не  случится  привыкания.  Божественная  Литургия…  Непостижимое  уму, самое прекрасное Таинство, соединившее Небо и Землю, человека отвергнутого с  возвращенным сыновством,  отчаяние  богооставленности   с упованием и  надеждой.     Вечность распахивала себя временно  разделенным с ней  душам. «Миром Господу помолимся…».

   И полетел звездный корабль,   унося нас с собой на борту  в родную обитель на встречу с Отцом Небесным в «область чистой Любви»…

   А потом была трапеза, а потом  мы ждали  духовной беседы. Ждали по очереди. Моя    оказалась  последней. И, чтобы не тратить время зря, нас послали с сад собирать листья под яблонями.  Вечером  мы возвращались по домам в Москву.
 
   Когда подошла моя очередь, отец Вениамин вышел из кельи на улицу и жестом подозвал меня к себе.

   — Ну, здравствуй,  ИулиАния, сойка моя ты ранняя, — сказал он,  благословляя.

Я опешила. Иулиания?  В рифму?  Каким чудом?  Но ведь именно за чудом я и приехала…

   — Пойдем, пройдемся немного, — сказал отец Вениамин, —  говорят, перед трапезой полезно пройтись…

И мы неспешно пошли по саду.

   — Именем своим  недовольна?  — Спросил он, выслушав мои невнятные  объяснения. – А, и то, верно рассудила. Не под своим именем жить – хлопотное занятие. Только кто тебе сказал, что ты – Юлия?

   — Так в паспорте  написано. И крестили.

   — В паспорте написано, потому как выправляли его люди несведущие. А в крещении тебе дано имя  древнее и редкое. Не используют его сегодня. Жаль. Произносить его  на современный лад можно, как ЮлиАния.  И Ульяной и Юлей  дома звать можно. Если  лень полностью выговаривать. Но крестили тебя в Иулианию.  Правящий архиерей тебе имя выбирал. Учти! Так что права ты, паломница, в поисках истинного имени сюда приехавшая.  Рад тебе.

   — А что значит мое имя – Иулиания? – Спросила я с замиранием сердца.
 
И отец Вениамин, вдруг улыбнулся. Так неожиданно осветила его строгую задумчивость эта улыбка, так согрела воскового цвела лицо…

   — И опять права, раз хочешь до глубины дойти. Латинское это имя. И в переводе означает – счастье. Ты теперь живи и каждую минуту помни, кем тебе быть назначено и для других и для себя. Нелегкое тебе дано послушание в этой жизни: быть счастьем для всех. Трудись. Исполняй!
 
   И благословив широким крестом, он резко развернулся и,  поднимая полами рясы сухие листья, быстро зашагал к Храму.

   Я осталась стоять в оцепенении. От радости, оказывается, тоже случается ступор. Здесь, в этом  укрытом от мира скиту  милостивый и всемогущий Господь словно  вернул мне потерянное имя.  И оно означало —  счастье!  Непостижимо… Душа ликовала оттого, что, наконец, нашлась.   Еще одна блудная дочь,  отыскалась… Не бросили, не отогнали, приветили и согрели… Боже, я – дома?  И вдруг  подумала о том, что мне совершенно не с кем поделиться этой обретенной радостью. В миру со стороны это выглядело бы странно. Подумаешь, имя…   Эка невидаль… «Не имя красит человека, а человек имя»,- вспомнила  слова, которые наша учительница истории каждый урок повторяла нам, как молитву. Ну, и пусть! Что она могла знать тогда?  Как она могла понять, что перед каждым причастием, когда священник говорил:  «Причащается Тела и Крови Христовых раба Божия…» я называла не свое имя… Но теперь всё будет по-другому.  Слава Богу за  это  всё! 

   


   

» Человек на земле разучивает ту песню,
 которую будет петь на небесах.» —
             Виктор Гюго.


   Граница. Всякий раз я думаю, что  она  напоминает мне заборы, которыми друг от друга отгораживаются  нерадивые соседи.  Поделили  мир, превратив его в лоскутное одеяло – пестрое,  дисгармоничное  по  цветовой гамме и подтверждающее – люди  до сих пор  разобщены. И даже заповедь любви, оставленная им Богом, не стала  основой и  платформой для добрососедских отношений.

   — Прошу, — мне вернули сумку с досмотра.

   — Благодарю.

   В такси улыбчивый и белозубый водитель  сразу понял, куда меня нужно доставить. Он всю дорогу  что-то рассказывал,  шутил, смеялся и к концу пути  окончательно подкупил меня не только веселостью и простотой нрава, но и какой-то редкой  по сегодняшним меркам доброжелательностью.

   Монастырь, белой крепостью, поднимался  ввысь. У его подножия, темно-зелеными  стражами  стояли  величественные и древние туи.    Голубые купола, где-то  высоко,  в каком-то  невидимом пространстве сливались  с небом, покрывая  землю вышним благословением. На небе, ведь,  не было границ?  Были.  Люди поделили и небо.

   Матушка Досифея, старица, которая давно потеряла счет годам, на покой не просилась. Ей так хотелось приносить пользу сестрам, что свое, наверное, уже  последнее монашеское послушание она выполняла с большой охотой.  Из маленького окошка сторожки выглянуло улыбчивое личико.  Я поклонилась в пояс.

   — Приехала, приехала, — радостно приветствовала она и поспешила выйти на улицу, чтобы открыть ворота.

   — Мир вам, — я обняла маленькую, до косточек высохшую инокиню.

   — А мы тебя и ждать перестали. Что же это ты, голубушка, глаз не кажешь?  Ай  в миру тебе пригляднее?

   — Нет, матушка, не пригляднее.  Просто время не простое.  Все сразу и не расскажешь.

Неспешно  помогла ей затворить ворота. Мать Досифея осталась дежурить в своей сторожке, а я  направилась по ухоженной   тропинке  вглубь монастыря.  Там, возле стены,  приютились  две дорогие сердцу могилы  — Владыки и Игуменьи. Моих духовных отца и матери.   Что мне было сказать им?  Всегда одно и то же… Не выбранный путь… Не принятые решения… Не сделанные выводы…

Как-то Владыка  сказал:

   —  Сидишь на двух стульях, выбирай.

Я стояла и думала  о том, что сегодня  я крепко  уселась  в промежуток  меж  двумя стульями.   Я как тот буриданов осел, который никак не мог решить, с какой миски начать:   то ли с воды, то ли с еды,  да так и умер от жажды и голода.

   На моей родине, дома,  март, но  еще  зима. Падает снег, не растаяли  сугробы,  лишь весенний наст по опушкам  леса  уже  мешает кататься на лыжах. Здесь  иначе.  Воздух ароматный от цветов и моря… Теплый ветер, другая жизнь.  Там, на родине, я «востребованная» и…  ничья. Здесь я — Божья. Здесь сестры, которые ждут, когда я, наконец,  приму самое главное в своей жизни решение. Здесь должна проходить моя  истинная, потаенная, скрытая от  посторонних  глаз, чистая и светлая жизнь.

   — Ты вернулась?

Голос за спиной был узнаваем с первого звука.  Благочинная, сестра  Мария. Синеокая, тоненькая, как стебелек, высокий лоб спрятан  под апостольником и скуфьей. И ряса  на ней  летняя. Тепло.

   — Вернулась, —  я поклонилась, — благослови…

Она обняла меня взглядом  и повела в главный корпус. Здесь  ничего не менялось.  Те же выщербленные за века  плиты на полу,  большие и просторные коридоры,  множество цветов в кадках, древние  решетки на высоких, вытянутых окнах. Та же тишина и умиротворение… Матушка сняла ключ со стены.

   — У тебя перед постом убирались и белье постелили. Ждали. Передохни с дороги. Можешь поспать до канона. Голодная?

Я покачала головой.

   — Чай принесу в термосе. Сухарики на столе. Отдыхай.

Я открыла ключом свою келью.  Большое низкое окно было зашторено. Узкая кровать под легким  одеялом сверкнула белизной. В углу уютно теплилась лампада. Иконы Спасителя, Матери Божией и Святителя Николая  были , как складень, оправлены  в единый киот.

   — Благодарю Тебя, Господи,  за  хорошую  дорогу по молитвам Пресвятой Богородицы и Святителя Николая.

Открыла узкий, как пенал шкаф, поставила в него сумку. Переоделась в серый подрясник. И села к столу.

   — Молитвами святых отец наших…, — раздался голос за дверью.

   — Аминь!

Вошла матушка. В руках у нее был объемный  термос, на котором китайский художник  нарисовал практически райскую птицу. Красиво!

   — Пей чай и отдыхай.

Она ушла тотчас,  в монастыре попусту разговоров не ведут.  В келье всегда был один стул.  Если кто-то заходил по надобности,  не присаживался. Быстро сообщал, за чем приходил и  отправлялся к себе или на послушание.  Я посмотрела на часы: четыре утра. Сейчас прозвенит колокольчик. Сестра  Наталья пройдет по коридору ради побудки сестер.  Мне разрешили спать.  А не хотелось. Но монастырь – не мир. Тут указания благочинной не обсуждаются. Как в армии: приказали – исполняй.  Вначале кажется непривычно и трудно. Но потом привыкаешь отсекать свою волю  и оказывается, что это совсем не сложно – смирять дух противоречия.  Хотелось повидать сестер, но придется ждать канона.   Выпила  чаю и калачиком свернулась на кровати, укрывшись своим пуховым платком.

   Разбудил стук в дверь.

   — Молитвами святых отец наших…

Я быстро вскочила, пригладила волосы и накинула платок на голову. Расправила  одеяло на кровати

   — Аминь.

Еще одно замечательное правило монастыря: никто и никогда не зайдет к тебе в келью без молитвы и разрешающего от тебя: «Аминь».   А это  означает: никакого «врасплох».

   Мария  приоткрыла дверь и ласково позвала на службу.

   — Отдохнула?

   — Спаси, Господи. И спать не собиралась, а за послушание проспала целый день.
Она едва заметно  улыбнулась.

   — В Храме  прохладно. Возьми  пуховый платок.

Я поклонилась. И вспомнила  спектакль «Странная миссис Сэвидж». Там одна из героинь жаловалась, что ее никто не любит. А мудрая миссис говорила  ей: «Тебе сегодня уже столько раз объяснились в любви, а ты даже и не заметила.  Тебя же предупредили, чтобы ты взяла зонт  на прогулку, потому что может пойти дождь? Предупредили.  Забота  – это  тоже  любовь…».  Сколько раз мне сегодня  сказали о любви? Да только этим  сестры и занимались… Отчего  в миру люди не обращают внимания на такие простые, но важные вещи?

    Сотовый телефон работал ужасно. Входящие одолели.  Поговорить так  ни с кем и не удалось.  По каким-то непонятным причинам   не получалось  связаться с домом. Я отключила этот оплот земной цивилизации,  опустила  его  в карман подрясника и отправилась на службу.

    В Храме  стояла растворенная в запахе ладана  благоговейная тишина.  Немногочисленные свечи  отбрасывали тени  с высоких, тщательно выскобленных подсвечников на серо-бурые  каменные плиты. Сестры, собравшись на салие, перебирали ноты и внимательно слушали  указания регента хора, инокиню Алипию.   Постовые службы – особые. За год  кое-что забывалось. Поэтому  нужно было  тщательно готовиться.

    Игуменское кресло пустовало. Замену матушке так пока и не нашли. Обязанности игуменьи   исполняла благочинная, мать Мария.  Но сиротство сестер чувствовалось, в воздухе витало. Так случается, когда дети в большой семье теряют мать. А тут и мать и отца сразу. Так хотелось поплакать, но  слёзы, застыли где-то  глубоко.  Отец  Евгений дал возглас и служба началась.  На меня никто не обратил внимания и я, не получив послушания, тихонечко пристроилась за колонной, на которой  расположили  Образ Спаса Нерукотворного – мой любимый  в Свято-Никольском Соборе.

    Тихая,  особая  служба.  Великое Повечерие с чтением Великого покаянного Канона преподобного Андрея Критского :  «Помилуй мя, Боже, помилуй мя …».     Плакали  сердца монашеские от совершенных ошибок, которые в Церкви обозначают словом «грехи».  Высокими, чистыми, ангельскими голосами просили сестры о прощении и оставлении  всех  прегрешений.  Владыка Иоанн (Шаховской) писал: «Трудно говорить о Боге в третьем лице. Бог не «Он», а безмерное ты».  Я тихонько, подпевая сестрам, клала земные поклоны и чувствовала  это  удивительное безмерное единство покаяния. Прямо по обетованию:  «где двое или трое соберутся во имя Мое, там и Я буду посреди них»…  Господь видел нас, и мы знали, что видел. Поэтому такими немногословными были  наши молитвы. Лишь благодарность за все, лишь вера ни о чем, кроме помилования и  спасения,  не просящая.

    На первой неделе трапез не было. Устав древнего монастыря  не меняли с момента его основания.  Он  отличался строгостью и благочестием древних. После окончания службы нас всех благословили, и мне было позволено на улице немного пообщаться с сестрами.  Как же я по ним соскучилась. Новых не было. Число сестер всегда было одним и тем же – двадцать мантийных монахинь, десять  рясофорных и двадцать послушниц.  Мирные, светлые, добрые лица.  Внутренняя строгость была, но лишь к себе. К другому – всегда любовь и снисхождение.  Так их воспитала матушка.

   — Ты насовсем? – Спросила Лидия.

Я покачала головой. Нет. Пока нет. Они с нежностью и пониманием  смотрели в мое смущенное лицо. Кому, как не им были известны трудные выборы, которые делает душа  в своей жизни. Кому, как не им было знакомо ожидание воли Божьей… К нам подошла благочинная —  сестра Мария.

   — Завтра  поешь с сестрами на клиросе.

Я поклонилась. И в это самое мгновение вспомнила слова покойной игуменьи:

   — Придет время, и ты у меня на клиросе петь будешь.

Значит, пришло это время.  Что еще осталось? Уйти с работы,  расстаться со столичной жизнью, родственниками и подругами  и навсегда затвориться в любимой обители?  Какой я, в сущности, счастливый человек… Меня любили там и ждали здесь. А я, в поисках  своего истинного пути, так и застряла  в последнем выборе, который уже давно пора было сделать.  Как странно устроен человек? Как двойственно он устроен… Молодость выбирает легко, спонтанно, часто импульсивно. Зрелость обучена думать иначе: взвешивать  и анализировать. Сердце остается тем же чувствующим органом, как и в юности, но голова с определенного времени  вносит свои коррективы. Что меня останавливало?  Не знание своего пути. Истинного понимания, чего я хочу и что правильно в отношении моей жизни , спланированной там, наверху. Любила ли я обитель? Да. Но любовь без рассудительности могла  увести со своей дороги  на чужую.  Монахи любят рассказывать, как к старцу пришли две послушницы, чтобы получить благословения. Одна просилась в монашество, другая —  замуж. Та, которая хотела для себя мужа  получила благословение на постриг,  а та, которая просила мантию была отдана мужчине в замужество. Вот оно как бывает.  Сегодня мне было некому задать своего главного  вопроса. Как сказал покойный старец схиархимандрит Кирилл   (Павлов) :  «Стариков у нас много, а вот старцев я не знаю»… Кто может указать волю Божью?  Благими намерениями  легко выстлать дорогу  вниз… Но где-то в глубине своего сердца я догадывалась, что дело было не только в этом. Не только в необходимости получить благословение на постриг. Я сидела меж двух стульев по той причине, что так и не сделала  своего окончательного выбора. Я уходила от мира, но так и не дошла до монастыря… Буриданов осел… От понимания этого становилось совсем лихо…

   Поговорив немного,  сестры разошлись, а я пошла провожать мать Досифею в ее сторожку.  В маленькой келейке было тепло,  даже душно. Матушка усадила меня на свой диванчик, а сама пристроилась на табуретке.  Выставила на стол чашку с золотистой полоской поверху. Ручка была отбита.

   — Вчера отколола.  Попечалилась, а потом поняла —  так сподручнее.

Она налила травяного чая и достала из мешочка сухарики.

   — Я  тебе принесу другую чашку, матушка.

 Она улыбнулась глазами.

   — Не нужно. Этой хватит. Заведешь вторую чашку, только и будешь  делать, что  посуду мыть.

Я улыбнулась. Если не знать монахинь изнутри, порой есть чему удивляться.

   — А ты почему мой подарок не носишь?

Она замахала руками.

   — Вот еще что выдумала! Зачем же я буду такую красоту трепать попусту. На праздник надену, если  мать Мария  благословит.  А помру, ты его носить будешь.

Я опустила глаза. Она  спохватилась и ласково добавила:

   — Ты мне очень хороший подрясник подарила, теплый, красивый. Такой только молодым носить.   Всегда тебя благодарю.

   — Было бы за что, матушка.

   — Есть за что. Знаю, за что.

Немного помолчала.

   — Ты мне вот что скажи, когда ты уже навсегда вернешься? Доживу ли, дождусь? Покойная мать Игуменья ждала, Владыка  ждал, так и не дождались…  Все никак с миром не расстанешься…

    Мать Досифея  в миру никогда не жила. Как привели ее отроковицей в монастырь, так ничего, кроме монастыря, она и не видела. Я могла предположить, что  жизнь за оградой казалась ей чужой, шумной и пустой.  Но ни одного раза  не услышала от нее  хоть слова осуждения этого непонятного и чуждого ей мира.  Есть такие  редкие души: чистые, светлые, Богом благословленные целомудренно любить всех. И мир не вмещает их. Не понимает, часто гонит от себя, не принимая, словно мешают они ему, словно стоят у него на пути, как немой укор совести, как упрек недосягаемого совершенства.  И не сразу разглядишь такую душу. Прячется она от глаз людских в скромность или, наоборот, в легкое юродство, а то и  в ложное легкомыслие,  смешно говорит, чудно одевается. А заглянешь внутрь – дыхание перехватывает: там, в самой глубине сокрыт от мира сокровенный  сердца человек, такая по красоте душа, что диву даешься… Откуда такое взялось?  Да и может ли вообще быть подобное?

   Словно услышав мои мысли, она засуетилась, полезла в маленький потертый чемоданчик и  с таинственным выражением на лице достала  старинную резную  шкатулку.  Бережно, осторожно поставила ее на стол и сказала:

   — Тебе благословили.

   — Кто?

   — А мать Георгия. Когда отходила ко Господу, велела тебе передать.

Я открыла шкатулку. Внутри, на голубом, стертом временем бархате, лежал образок Матери Божией Иверской.  С  белой эмали смотрели на нас любящие и печальные глаза Богородицы.  Я поцеловала образок. И закрыла шкатулку.

   — Мать Досифея, не могу я принять этого подарка.  Это не просто духовный подарок, а еще и целое состояние.  Ему невесть сколько лет.  Ты у благочинной спрашивала?

   — А то как же? Она и сказала, чтобы передала. Иверская – покровительница монахов. Какого еще благословения ты ждешь?

Я вновь открыла шкатулку и, взяв совершенно бесценное сокровище,  одела его  на шею и спрятала  на груди вместе с нательным крестом.

   — Я пойду.

   — Ступай, голубка.  — Она благословила меня по-матерински поцелуем в лоб. – Ступай.

В четыре утра  прозвенел утренний колокольчик. Я быстро встала и пошла умываться. По коридору спешно шла Лидия. Лицо у нее было озабоченным и расстроенным.

   — Что?

   — Мать Досифея ко Господу отошла, —  сказала инокиня и поспешила  к выходу.

Я так и осталась стоять с полотенцем на плече. Какой сегодня день? Четверг. Вчера была Литургия Преждеосвященных…  Значит, утром причастилась, а вечером  — отошла. Тихо и мирно, во сне. Выдохнула  матушка и улетела душа в родные обители…

    Я прикоснулась к образку, который вместе с крестом хранился у меня на груди.  И в это самое мгновение внутри, в  самом сердце,  словно вспыхнул огонь. Он разливался по всему телу горячими волнами,  возрастал, проходил, казалось, по всем сосудам,  словно менял тело.  А потом  я ощутила такую радость, глубокую, истинную,  о которой и помыслить не смела.  Это было так удивительно, неведомо доселе, недосягаемо для моего понимания. Что это?

   — Это Благодать Божия. – Раздался за спиной голос благочинной.  – Место для тебя  освободилось.  Ты останешься?

   — Да.

   — Навсегда?

   — Да.

   — Путь Любви тебе достается  в наследство.

Она  опустила голову. И спокойно пошла в канцелярию.

 Я умерла.

   Последняя  мысль оформилась в слова : «Я хочу заново написать свою жизнь». Именно  они   прозвучали внутри меня, когда я  очнулась  в туманном пространстве, где никого  и ничего не было. Только   рассеянный свет и  тишина такая глубокая и  абсолютная, что в первые секунды показалось – ты растворишься в ней, исчезнешь, чтобы не  нарушить  собой  картину  этого  всепоглощающего  безмолвия.

    Я ждала, как зверек, попавший в капкан,  со страхом обреченности и наивной надеждой, но  никто не появлялся  со спасательной операцией.

   — Ну и пусть, — согласилось то, что  определялось, как «я». – Пусть меня разложат на атомы,   субатомные частицы   или … что там у них еще?  Все равно ничего не могу…

   Время шло, но  ничего не происходило.  Никто не собирался покушаться на меня.  Надо было как-то обживаться и привыкать. Но к чему? Все вещи, к которым я успела привязаться в жизни, исчезли, а вместе с ними пропали  привычки. Меня не мучили ни холод, ни голод, ни жажда, ни желания. У меня ничего не осталось… Но я четко понимала, что  сохранилась  «я сама». И еще я понимала, что в этом моем «я» содержалась  память обо всех привычках, желаниях и мыслях, которые когда-либо, пусть и единожды, появлялись тогда, когда я жила на Земле.  Земля…  Отчаяние захлестнуло меня, пытаясь уничтожить  воспоминания  о доме и  близких, а это было равноценно уничтожению «меня».   Чувство  беспросветной тоски  так походило на боль  узника, приговоренного страдать  вечно, что заслонило собой память о надежде на спасение.

   — Я и впрямь умерла?

Вопрос прозвучал риторически .   А в ответ – все то же совершенное безмолвие.   И  вслед за ним снова   страх и  отчаяние… Так длилось долго… Я  мучительно привыкала к новому.

   Сколько времени это заняло? Откуда я знаю? Ощущение  продолжительности тоже обитало лишь внутри меня памятью солнца и ночи, снега и ледяного напитка из апельсина в июльскую жару. Во мне помещалась вся личная библиотека с памятью приобретений и утрат, опытом  ошибок и верных поступков. Все, что я слышала когда-то или читала, все, что выбирала, что осознавала и что чувствовала,  начинало заполнять собой молочный туман моего небытия.  Яркой голограммой воссоздавалась реальность – знакомая, привычная, узнаваемая.  Я «видела», как обрывки, не связанные между собой, вдруг сливались в единую картину , линии искривлялись, соединяя разрозненное и открывая причинно-следственные связи моего поведения и  часто неосознанных выборов .  Страх и заброшенность стали отступать. Наблюдать «себя» со стороны казалось занятием интересным   или, точнее,  любопытным до чрезвычайности.

   А потом вслед за глобальными отображениями чувств и ощущений стали проявляться лица. Их становилась все больше и больше. Не всех мне удавалось узнавать сразу. Я подолгу задерживала «взгляд» на некоторых из них, пытаясь вспомнить обстоятельства, при которых произошла встреча, свое отношение к ним и те слова, через которые мы пытались что-то донести  друг до друга. Здесь моему изумлению, а следом и беспокойству  не было конца. Сколько не нужных слов! Сколько  ударов друг об друга! Сколько непонимания и эгоизма! Чудовищно! Наблюдая за картиной в целом я приходила в ужас от себя самой, там на Земле… Это длилось бесконечно долго и я никак не могла остановить  столь жестокий процесс.  Если бы я могла кричать и плакать! Если бы сумела кого-нибудь позвать на помощь!  Я билась о себя саму в неистовом желании  избавиться от чувства приговоренного к страданиям в вечности.  Как вдруг в дальнем углу моей личной вселенной что-то сверкнуло. Внимательно приглядевшись , я «вытащила» из кучи еще не рассмотренных  артефактов из земного бытия    кольцо, на котором была надпись: «И это пройдет». Ах, да  — перстень царя Соломона…

  Мне  захотелось закрыть глаза, чтобы  прийти в себя и успокоиться, но у меня уже не было глаз и поэтому стало необходимо обучаться создавать гармонию и равновесие иначе. Как?  Я стала не торопясь всматриваться  в каждое лицо, медленно вспоминая все, что было с ним связано в моей жизни. Внимательно и пристально «вынимать  изнутри себя» взгляды, интонации, слова, жесты, мотивы.  Труд казался титаническим. Но мне некуда было торопиться… У меня была Вечность. Я сама была вечностью.  Процесс  осознания заменил собой время. С этого момента оно исчезло, как данность, запомнившаяся изнутри «меня».  Но гармония  не приходила. И равновесие тонуло в кубизме моей разноцветной какофонической  реальности.

   В какой-то момент  я увидела, что люди, которые задерживались  в моей жизни, были  чем-то похожи  друг на друга. Только чем? Неприкаянностью,  болью,  отверженностью… Мужчины и женщины, дети и старики казалось, чего-то ждали от меня, чего-то такого, что я могла им дать, но почему-то не давала всем, а лишь некоторым, да и то недостаточно.  Чего я боялась? Раздать себя без остатка, а потом  исчезнуть в общем людском океане?  Превратиться вместе с ними в такую же неприкаянную? Одно воспоминание заменялось другим, попадались особо тяжелые случаи, где мне было необходимо забыть про инстинкт выживания, идти на помощь, забыв о себе, но вместо этого я начинала усердно  пеленать   себя в жалость к себе самой… А потом терзалась  угрызениями совести за то, что в протянутую руку  укладывала  камень вместо куска хлеба…  Зачем «я» такая… была?  В этот момент я заметила, как множество лиц вокруг раздались в стороны и передо «мной» возникли два образа – он и она.

   — Зачем ты всюду ищешь сложные случаи? – Спросил он, и  я вспомнила, что такое участие.

   — В тебе так много любви, которой можешь поделиться. – Ее доверие было по-детски абсолютным.

   Они не знали друг друга. У них была единственная точка соприкосновения  на Земле  – это «я».  И мне предстояло выбирать. И я выбирала неправильно, отдавая дозировано, со страхом, что  любовь закончится  и мне ничего не останется для себя…  Да-да, теперь я отчетливо понимала, что нарушала  основополагающий  закон мироздания и именно  в этот момент до конца прочувствовала  истину: «Боящийся, не совершенен в любви».  Но новое  и принятое  уже ничего не могло  изменить в той  моей  жизни…  на Земле.

   Что же касается сложных случаев?  А если  вообще все было иначе? Если  «сложные случаи»  сами меня выбирали, потому что у меня было, что отдать, а вместо этого … камень  в  ладонь… Так хотелось плакать… Но не было ни глаз, ни слез… И со временем  я привыкла и к этому.

   А потом  «пришло» Лицо, которое я ощутила  самым  главным  в своей  вечной жизни.  Оно было печальным и разочарованным. Во мне. И я «подумала», что  ведь это мои собственные мысли о себе самой. Но вдруг  Оно «заговорило» о том, что   прощает.  Оно «говорило»: «Успокойся, в вас, людях,   столько  не вас. Вы стараетесь  выстоять в убеждениях, а от вас ждут любви и милосердия».  Как это возможно?  Мне так не хотелось отпускать Его, так хотелось  проговорить то, что когда-то можно было прожить. Но время остановилось, и я ничего не могла вернуть назад.  Именно в этот момент я поняла, что долго спала на Земле… Теперь я проснулась. В вечность.