Проза

«Вечность…  Нежна и царственна, «не различает дней», живет одним уже наступившим Праздником». — Архиепископ Иоанн Сан-Францисский


ПРОГУЛКИ ПО АЛЛЕЯМ ВРЕМЕНИ

                Нежность – таинственная ткань Любви

   — Короче, антик ушел.  Граф велел заказывать саван,  если не вернем. Гопник  залетный нашу телку обнес. А, может, сама отдала. Такой вот расклад.

   — Ты нашел залетного?

   — Сам с ним разбирайся. А то  будешь Пестрого на кладбище  догонять.

   В трубке раздались короткие гудки. Умеет Сизый  гулять по ушам. Жизнь сволочная: того и гляди шею вскроют ни за что.

   Серая осенняя хмарь лезла из всех щелей. Сплюнул на мокрый асфальт, легче не стало.  Куда теперь? В чужом городе не облажаться бы.





   Справедливости ради нужно сказать, что украденное колье  таинственным образом каждый раз возвращалось назад к своим владельцам.  В семье хранили предание о том, что оно было некогда подарено Великим Драконом одной из самых «первых бабушек» моего  рода на свадебную церемонию.  Шутка, наверное. Но сказки  раскрашивают  жизнь.

    Хранить колье  в шкатулке  вместе с остатками прежней роскоши, чудом уцелевшей после  войн и революций, было неразумно. Но кто сказал, что все обладают расчетливым умом? Мой инстинкт выживания раз и навсегда подорвала излишняя родовая опека.  Хотя… Эту загадочную историю лучше начинать рассказывать по порядку.  Иногда детектив похож на фантастику, а  фантастика в чем-то сродни  детективу. Возможно,  эти  таинственные пространства ближе друг к другу, чем думают люди… Итак… Меня зовут Анэля и я первой начинаю рассказывать эту историю.

    Каким непостижимым образом дух любознательности  привел  меня  в социальные сети, я до сих пор не понимаю. Виртуальное пространство, как продолжение технократического развития цивилизации —  тот мир, который никогда не был моим. Я за всю свою жизнь не сыграла ни в одну  компьютерную игру, не переписывалась по электронной почте и тем более ни с кем не знакомилась в социальных сетях. Почему? Гораздо уместнее спросить: «А зачем?». В моей  жизни хватало друзей, событий, интересных дел и прекрасных возможностей для того, чтобы получать удовольствие  от реального мира. Честно говоря, я бы ни на минуту не задержалась на  этой искусственной территории, если бы…

    Каждый человек при рождении получает свой дар, даже если  поначалу об этом и не догадывается.  Отыскать его внутри себя и развить  – один из смыслов  человеческой жизни.   Мне  достался  именно тот, который в условиях Земли  был  желанным, но отвергнутым из-за тяжести ноши. Душе назначили  любить.  Как и у каждого дара тут имелись  лицевая и изнаночная стороны.  Чтобы не вдаваться в подробности, замечу –  бегство от любви каралось смертью не только физического тела, но и  души, потому что оценивалось, как отказ от подаренной жизни. Самостоятельно  подменить любовь, выдавая за нее что-то иное — безуспешно. Вселенную не обмануть. Одним словом, как и во многих мирах, здесь на Земле, восходить в полноту Любви требовалось мучительно и долго.  Страдать же от собственной незрелости люди  не желали. Это и стало  преткновением, и наказанием, путаницей и подменой.   Жертвенность назвали  жертвой, милосердие заменили на справедливость, духовность – на физиологию…  Присланный  жить в энергиях любви, попадал в потоки  уныния, тоски, гнева, ревности, зависти и далее по демоническому списку. Так попадает свежий огурец в бочку к соленым. Сможет ли он не просолиться со временем? Сможет ли сохранить изначальные свойства? Любящий   не мог  нарушать обещаний,  обманывать,  предавать, использовать других, служа самому себе. Дела любви высоки и велики, они не выставлялись напоказ, не ждали признания и славы, о них не трубили на площадях. Это было то тайное,  что преображая собой  мир  становилось очевидным лишь по результатам.

    А потом случилась беда. Души на Земле сознательно начали отказываться от дара любви. Потому что он мешал выживанию. А верные ему   становились изгоями, обреченными на одиночество. От них отворачивались: ведь рядом с любовью, правдой и красотой непросто творить неправедные дела.  На любящих ставили клеймо:  не от мира сего…  И дар превращался в  испытание.

    Моя бабушка каждый раз вздыхала и с нежностью спрашивала: «Деточка, милая, как же ты жить собираешься с такой доверчивой душой?». В детстве  меня это  удивляло. Я была уверена, что все  люди не от мира сего.  А вот с какой целью нас  собрали  именно на этой планете? Сложный вопрос для  ребенка.
На  Земле часто говорили, что дети  бывают злы и жестоки. Да ничего подобного. Им просто очень трудно выживать в мире взрослых, опять же потому, что  тотально не хватает любви. Детям она нужна, как воздух. Не сюсюканье, не изобилие игрушек, не обучение тому, как выживать… Нет! Детям нужна такая любовь, чтобы они видели, слышали, поняли и приняли, что мир вокруг – это красота, счастье и  радость. Что он безопасен и способствует лишь их развитию во благо всем остальным. Много на планете таких семей?  То есть тех, кто дает эти ощущения и цели детям с самого рождения?   Ответ на этот вопрос я получила в отрочестве и он меня очень огорчил. Таких семей крайне мало.  У меня же была именно такая. В раннем детстве, пока живы были бабушки, прабабушки, тетушки и дядюшки, одним словом, целый клан родственников, где все не лицемерно любили друг друга, я росла  в мире  света  и безопасности. Зачем такому ребенку телевизор или компьютер?  Они, мои славные, по-доброму ворчали друг на друга из невозможности поделить между собой девочку, которую обучали и музыке, и живописи, и поэзии, и просто искусству быть счастливой. Меня не коснулись революции, трудности перестроек, голод и холод, потому что все они, дорогие, старались  делать так, чтобы я до совершеннолетия понятия не имела, что кроме бабочек в пространстве планеты водятся и клещи.  Хорошо ли? Безусловно. Их любовь  стала  моим главным ресурсом и личным банком силы.  Род заложил тот пространственный дом, куда я могла возвращаться, чтобы лечить раны нелюбви, полученные во взрослой жизни среди людей.

   Блаженная… Так впервые  назвала меня заведующая редакцией химии в издательстве «Мир», куда я была прислана после распределения по  окончанию уче6ы.  И молодой блаженный специалист улыбался ей, потому что думал, что быть именно таким очень хорошо. Первый трехтомник о великих химиках девятнадцатого века принес юному редактору не просто популярность, а в известном смысле удачу. Переводчики выстроились в очередь, чтобы мы  совместными усилиями продолжали начатое дело. И здесь впервые, внутри  редакции, я столкнулась с доселе неведомой для меня болезнью человеческой души: с завистью.  Ее пули  болезненны, а ранения опасны.  Снайпер не подозревал о вселенском  секрете: мучая душу другого, человек отнимал благо у своей собственной. Но как  донести  это знание? Я тогда не понимала.  Простреленное  физическое тело можно починить.  В прострелянной душе рубцов не бывает. Остается полое пространство, дыра… А со временем во что может превратиться душа?

    Шли годы, переводы из класса в класс.   Я училась  читать жизнь, как книгу, написанную кем-то из изначальных в преддверии времен. Но чем больше ходила в пространстве горизонтальной реальности, тем труднее становилось двигаться дальше. Это было похоже на то, как исчезает кислород и становится нечем дышать. Я узнавала, что  один  должен сильно пострадать, чтобы другой сумел  так же сильно порадоваться. Что  один человек мог устранять другого, чтобы выжить самому.  Люди убивали тех, кем не могли управлять или с кем не могли справиться.  Самым сложным оказалось принять то, что нельзя спасти, не избравшего спасения. Свобода выбора при незрелой душе – самое непосильное испытание для людей. Тогда впервые я задумалась, отчего на Земле так много молодых, одаренных, особенных, ушедших болезненно рано.

    Вселенная терпелива, если ты продолжаешь идти избранной дорогой, вопреки всем трудностям и падениям. Помощь приходит в тот момент, когда кажется, что силы закончились, что больше нет смысла в движении дальше.  Так открывается Путь  по вертикали. Перейти с горизонтали на вертикаль – это увидеть и принять, что человек создан для того, чтобы его любили, а не использовали. И когда он каждой клеточкой поверит в то, что любим, тогда и начнется его личное восхождение на вершину Смыслов Бытия, исчезнут страхи, духовная слепота, душевная леность. Он поверит в смысл собственной жизни и станет менять пространство, творить, возвращая свою потерянную изначальную природу. Будучи совсем юной, я чувствовала, что любить может только тот, кого любили и тем самым обучили этому спасительному свойству.



   ШТУРМАН АМАН
                Наблюдающий создает наблюдаемое своим наблюдением.

   Разрешите представиться: Штурман  Аман.  Это мой писательский  псевдоним.  Но обо мне чуть позже, в процессе описываемых событий.  Даже не знаю с чего начать. А начну, пожалуй, с того,  что ко мне в руки попала флешка с записями из  ватсапа за  два года. И материалы личной переписки за тот же период из соцсети.   Я не сразу понял, какую сюжетную  фишку мне подкинул случай. А когда догадался, то вцепился за идею романа хваткой бультерьера.  А дело было так.

   Жили-были два больших друга – он и она. Вместе учились, вместе и работать начали во ВНИИ МВД России.  Дослужились, он – до подполковника, она до майора. И занимались разработкой методик по обнаружению и поимке маньяков. И ловили, как я теперь понял, да и не одного. Конечно, работали под прикрытием. У него кличка была: «юрист», а у нее «матушка». Двадцать лет они жили двойной жизнью для обычных простых смертных, которые и знать не знали, что под улыбчивой дамочкой и молчаливым бруталом скрывались офицеры-аналитики, пришедшие в МВД  не за деньгами, не за славой, а по убеждениям. Да и я понял это позднее, потому как меня в тайну не сразу посвятили. Случай привел в эту историю небывалый, который  обязательно  ляжет в основу сюжета  рассказа, романа, или повести: как пойдет.

   Мы познакомились на отдыхе в санатории. Я тогда и представить себе не мог, что с виду женственная Наталья стреляет по-снайперски и думает по-мужски. Правда, позже от нее узнал, что она пару раз  прокололась, над чем  Андрей  подшучивал. И каждый случай был связан с аппаратурой или операционной системой. Она программы в уме писала, а делала вид, что не могла в самый что ни на есть дешевый смартфон вставить ватсап или скайп.  Зато отпечатки снимала экстра-класс! Пока ей «помогали».  И в компьютере, якобы, тоже не разбиралась, жаловалась по-женски. Эх, не хотел бы я попасться на удочку этой незнайки.  Она научила меня залетных в сети находить на раз-два. Сама видела их и не убирала. Ждала, что будет. И дожидалась. Говорила пословицей: «не рой другому яму – сам в нее попадешь». Попадали, да еще как. А раньше я ведь  не умел ничего такого. Да и зачем мне? Одним словом, у Акунина есть книга про монахиню Пелагию, которая переодевалась в мадам Лисицину, чтобы раскрывать преступления. А тут все наоборот –  светская  дамочка превращалась в строгую матушку, чтобы никто и никогда не смог заподозрить, что она  на работе.

   Напарник ее был другим. Молчаливый, грозный, со спокойными, и вроде как безразличными  глазами, которые на тебя не смотрели  да все видели, и  с кулаками, под которые я бы попасть не захотел. Только вот случилась незадача: поручили ему параллельное дело,  пришлось  уехать  в очень жаркую страну. Служба.  Она осталась одна, потому что вводить третье лицо на этой стадии разработки было небезопасным. Прикрывали ее, разумеется. Но одно дело напарник, и совсем другое группа прикрытия.  Ребята были надежными, но аналитик – дело тонкое. Ошибиться нельзя. А у бойцов мышцы тренированные, а с аналитикой туговато.  И поэтому, позднее,  ей пришлось взять  себе помощницу,  отлично работавшую в сетях, пожилую даму с несовременным именем Ариадна.  Мне  рассказали, как она в сети отслеживала всякое непотребство, работая в отделе по борьбе с компьютерными преступлениями.  Чморила  извращенцев и мошенников безжалостно. А те и не догадывались, с кем дело имели. В сети ее звали иначе. Да и аватар был с мордочкой смешного животного.  Я пишу и думаю: сколько всего нужно было уметь этим двум дамочкам, чтобы никто так не догадался о подмене. И те, кого они брали на галочку, пуще всего. Поди, до сих пор живут, безобразники, и думают, что развлекались тетеньки. А они работали.

   Не прощаюсь!..




  МУЗЫКА АРИАДНЫ

                Чтобы рассказать о своем сновидении, нужно проснуться.


    Я умею  спокойно  посмотреть в глаза  страху,  ровно  дышать и радоваться жизни. Кто меня обучил?   Простые вещи: озеро,  покрытое  ряской,  смешной вид дерущихся воробьев, глаза собаки, которая носится  по газону за бабочками, задрав от удовольствия хвост,  да и всякие  другие мелочи, составляющие полноценную человеческую  жизнь.  Я всегда  выбираю  мысли,  слова, поступки,  как выбираю  меню обеда, новый фасон платья, украшения для  вечера в театре с немецкой педантичностью и разумностью. Хотите сказать, что я состою из двух взаимоисключающих частей?  Не буду спорить. Человек –  явление противоречивое.

    Меня попросили рассказать по порядку события  этой истории. Исполняю…

    Имя, которое родители вручили  сразу после рождения, было странным и немодным. Лишь в детском саду, воспитательница догадалась сократить его до  Рины.  Позже, в школе, ближе к старшим классам,  оно  было восстановлено, а после окончания института  окончательно обзавелось отчеством. К  настоящему моменту  я —  Ариадна Генриховна  —  занимаюсь социальной психологией и готовлюсь к написанию книги, собирая материал  в соцсетях.  Меня занимают вопросы криминального поведения, насилия, в том числе и в семейных отношениях.  Хочу объединить все случаи в обширный том, обещающий со временем превратиться в научную монографию.

    В этом оазисе для самовыражения, который именуют интернетом,   человечество поделилось на группы, большие и поменьше, по интересам и по реализации душевных программ.  Нельзя объять  необъятное, поэтому мой  выбор дополнился темами  женского одиночества; подросткового неумения плавать среди взрослых особей; мужских сообществ, образующих группы неудачников и, в противовес им,  —  брутальных Дон Жуанов, опять-таки из той же серии.   Быть неудачником и мнить себя Дон Жуаном практически эквивалентно по результатам.

    Во всех исследуемых группах итоги были плачевными. Одни «Одноклассники» чего стоили.  Статистика бракоразводных процессов сообщала о том, что старая любовь «не ржавеет».  И драмы, разыгрывающиеся  на страничках пользователей, были нешуточными. Жили друг без друга по двадцать лет. Потом встречались в сети и прощай  семьи…

    Решив для чистоты эксперимента восстановить и использовать  свои школьные связи, я пустилась во все тяжкие. Во-первых,  разыскала тех, кто не убежал из страны, не ушел в мир иной и  не отказался от соцсетей в пользу собственного психического здоровья.  Те оставшиеся, которые представляли подавляющее  большинство,  быстро согласились на вечер встреч в школе, но…. Не явились почти в полном составе.  Почему?  Проанализировав переписку, к большому удивлению для себя я поняла, что реальные встречи становились людям  не  интересны.  Их заменяло виртуальное общение, где бывшие  юноши и девушки взахлеб делились своими  успехами и достижениями, а посему  вели себя   неестественно, словно напоказ.  Эту группу я  поместила в файл с надписью: «Неадекватность». 

    Одинокие женщины,  мои  бывшие одноклассницы, изучив рекомендации американских авторов по отлову мужчин в интернете, и вовсе не имели угомона. Зрелище удручало. Не тем, что люди пытались найти партнеров. Оно вызывало грусть тем, что, во-первых, все шло на продажу  —  интеллект, красота, материальные возможности, наличие талантов.   А во-вторых, формула «женщины борются за мужчин»,   казалось, переворачивала всю  суть половых различий в мировой цивилизации. Этих я спрятала в файле под номером два: «Искательницы приключений».

    В соцсетях только углублялось  чувство одиночества, от которого, собственно, люди и пытались избавиться с их помощью. Парадокс? Еще какой!  И  я  начала открытую войну с периодикой. Книги: «Как удачно выйти замуж с помощью виртуального знакомства», «Как удерживать молодого человека в интернете до момента, пока он не сделает предложения руки и сердца», «Как очаровать  бизнесмена с помощью соцсетей»  и  целая куча подобной  «литературы», которая завалила  виртуальное пространство и полки книжных магазинов, подвергалась моей  резкой критике. Статьи-опровержения пеклись, как блины.  Вызывая огонь на себя, что я получила взамен?   Очень жесткие обратные связи. Но они только раззадоривали  мои  исследовательские  наклонности. Так появилась папка под номером три: «Мои оппоненты».

    Но вот однажды  я  добавилась «в друзья» к одной очень необычной, как  мне показалось, женщине.  Словно откуда-то из серебряного века вылетела певчая птичка, пропела что-то не от мира сего и приготовилась лететь дальше, но по непонятным причинам вдруг раздумала и задержалась, с удивлением  рассматривая  чужое для неё  пространство  и странно  живущих в нем  людей.  И произошло нечто…  Каждый день я заходила на ее страничку, переписывалась в личке, наблюдала за тематикой ее постов.   Эта  женщина окружала себя такими странными «друзьями».  Словно  хотела  собрать  всех обездоленных,  несчастных  и немощных под свое крыло. Пыталась греть их  лаской и нежным отношением.  А в ответ, они же, слегка оправившись, шептались за  её спиной, обижая  не просто ложью, но и пачкая  той нечистотой, которая неистребимо переполняла их самих. Что это было?  Так возник файл номер четыре: «Анэля».

    И я принялась  защищать и ограждать  мою Птичку  от поползновений  Дон Жуанов,  склочных «подруг» и циничных молокососов.  К чести науки «Психология»  хочу заметить,  что брать с наскока  столь  эфирную крепость я не решилась.  Птичка могла улететь, и  потеряться  навсегда. Поэтому  я выбрала тактику тихого наблюдения.  Вскоре выяснилось, что  Анэля любила литературу в целом, особенно философской и духовной направленности,  поэзию  и  музыку.  Ни внешняя, ни внутренняя политика  её  не интересовали. Кулинарные рецепты, рукоделие,   открытки  и всякие иные дамские развлечения тоже шли по  боку.  Только стихи, только музыка, только духовные практики.

    Вскоре у нее появились новые «друзья»  поэты.  Двое  выпадали  из признанных канонов традиционных литературных вкусов, да и, пожалуй,   из социальной нормы. Один все время пел об ужасах и страстях, о том, как отвратительна жизнь, о разочарованиях. И, кажется, любил выпить по поводу и без повода. Честно признаться, я понимала, что  его стихи были протестно-подросткового характера, инфантильны, но романтично-заманчивы. Вырастет и изменится.  Другой – был откровенно несносен и опасен.  Как опасно все, что талантливо, но не светло.  Обольститель,  а точнее – натуральный маньяк! От  него  Птичку нужно было не просто беречь, а охранять денно и нощно. Самый худший вариант от поэзии: когда по большей части трудно понять про что написал,  но действует гипнотически!  Да и фотографии, которыми он сопровождал свои, с позволения сказать, стихи,  были настолько эротичны, что я никак не могла взять в толк, куда смотрит полиция нравов.  Третий – казался понятным, и, как мне  показалось, неплохим поэтом. Вот только совершенно  восточного  толка. Он писал туманные, образные стихи, похожие на сны… Птичка им восхищалась.  Изяществом строки, тонкостью мысли, красотой метафор,  чудесной образностью языка. Я наблюдала, и позже пришла к выводу, что последний был не опасен. Четвертый тоже ничем ей не угрожал,  потому что отличался адекватностью  и по-настоящему спокойным мужским характером с выдержкой.  Его стихи я читала с большим удовольствием. И мне стало казаться, что они с Анэлей крепко сдружились. Так появился файл под номером пять: «Поэты».

    И вот однажды случилось чудо. Этот колокольчик из серебряного века вдруг опубликовал свое собственное стихотворение, робкое, не слишком вразумительное по форме, но нежное по содержанию. С чего бы это? На страничке  несносного фрондера-обольстителя тоже появилось стихотворение с намеками на влюбленность. И началось!  У всех нормальных людей романы случаются  весной. Эти двое  запели поздней осенью. Да как!!!  Только и делали, что писали стихи в честь друг друга. Позже я узнала о их переписке в ватсапе и в личке контакта. Если бы на полгода пораньше…

    Нужно было что-то предпринимать.  Решив, что самым верным будет развенчать   поэтический дар несносного самозванца, я  стала писать  Анэле правду об обольстителе-альфонсе и его отвратительных стихах.   Писала и самому обольстителю. Он выдерживал  мой штурм, пытаясь объяснить, что поэт пишет так, как пишет. И, если мне не нравятся его стихи, то я просто могу  их не читать.    Анэля же  проигнорировала все мои  письма.   Судя по опубликованным этими двумя виршам,  роман разворачивался полномасштабно. Я места себе не находила, потому что прекрасно видела, кем был на самом деле этот манипулятор, кровопийца  и словоблуд.  А был он человеком, который цинично использует людей по своему усмотрению и для своей же пользы. На ком-то зарабатывает, кого-то берет в музы до появления следующей кандидатуры.  Первоклассный  психолог,   ловец  доверчивых душ. Бабочки глупые…

    И вот однажды я получила письмо от одного из своих «друзей», в котором он сообщал, что в соцсетях родилась  новая игра.  Несколько мужчин договариваются между собой, находят женщину и делают ставки. Кто из них выйдет победителем, то есть, кому  дама отдаст свое сердце и все прочее в реальности, тот и снимает весь банк. Оказывается, многие разбогатели на этом «бизнесе» и он набирал  силу по мере успешной реализации.  В этот ужасный  день всезнания  я  сидела с  туго завязанным на голове  полотенцем, под валокордином и откровенно жалела, что выбрала свою профессию. Лучше бы изучала антропологию, как и планировала в юности.  Весь масштаб и мерзость того, о чем я прочла, потрясал своим чудовищно пошлым цинизмом.  Продолжать биться за нравственность единолично  мне  уже не представлялось возможным. Были нужны единомышленники. И тогда я  решила вербовать соратников по убеждениям. Их нашлось немного. Во-первых, кто-то вовсе не поверил во всю эту сказочную ерунду. Во-вторых, люди любят сплетни, но не в масштабах крупных проектов. В-третьих, неохота связываться…

    Организовав группу борцов с  уголовно-виртуальной мафией, я тут же написала Птичке большое и вразумительное послание.  В нем недвусмысленно рассказала  ей  правду о чудовищных ставках, которые мужчины делали на дам, как на скаковых лошадей. Я  подчеркивала, что негодяи  искали женщин состоятельных, чтобы те увеличивали благосостояние Казанов  двадцать первого века. А также уточняла,  что цинизм этой ситуации усиливался числом наблюдателей за приемами гнусного и мерзкого  обольщения. Молодые проходили стажировки у старших. Опыт набирался, игра расширялась волнообразно и до горизонта.  Я   была уверена в том, что голос разума возобладает над ромашками в сердце, но …  Она, ни слова не говоря, включила  меня, своего хранителя,   в черный список и продолжала писать нежные стихи возлюбленному лгуну.

    Сдаваться  не хотелось.  Подослав  к ней одного из своих «бойцов» в качестве «друга», я надеялась на то, что рано или поздно  Анэля поверит  в те козни, которые уже, как сеть для лани, были выставлены по ее душу.  «Боец» попытался взять Птичку штурмом, потом измором. Та, занятая своей жизнью, наивно добавила его в друзья, тем самым открыв доступ к личке. И вскоре  мой  адепт  начал  писать  ей  тексты-разоблачения о заговоре обольстителей  против дам. В итоге его постигла  та же участь. Черный список и полное забвение.

    «Глупая моя, милая,  —  писала я в своем дневнике, — ты  и  представить себе  не можешь, как будет больно, когда тебе откроется правда.  Ну отчего ты не веришь взрослому и информированному человеку? Для чего ищешь страданий? Посмотри на себя, только слепой не увидит, насколько ты доверчива и неспособна защитить себя от мерзости того, что с тобой делают. Услышь же меня, выкинь их всех из своей жизни, выброси, как хлам, на помойку, где им и надлежит быть. Вот увидишь, как предсказуемо и  цинично  развернется все в итоге».



   АНДРЕЙ И НАТАША

                Если проблема решаема, то не стоит о ней беспокоиться, если ее                решить нельзя, то беспокоиться о ней бессмысленно



   — Андрей…  Наконец-то!

   — Как ты без меня?

   — Пропадала. Даже не сомневайся.

Хмыкнул, а значит, улыбнулся. Такое редко случается, поэтому ценю, как   праздник среди бесчисленных будней.

   — Буду через три часа.

   — Жду!

   Вечером появится в своей тельняшке. Все думают —  морпех. Мало кто знает, что носит  тельняшки и спецназ ФСБ. Я ждала его около года. Но даже мне – без расспросов.

   В холодильнике поселилось эхо былой памяти о продуктах. Положение следовало быстро исправлять. Мужчину кормить,  да  и себе, наконец, купить цитрусовых. Хватит травиться помидорами.  Зима на дворе. Какие могут быть помидоры с  КПД?

   За что я люблю хорошие магазины? За чистоту и приятные запахи. За то, что продукты умело сохраняются и за то, что при большой проходимости не успевают протухать.  Пока шла к машине, решала куда двинуться. Выбрала Метро. Не знаю, как в других его точках, но ближайший к дому, полностью отвечал моей привередливости. С «Азбукой Вкуса» мы как-то не подружились…

   В магазине уже поселился праздник. Музыка весело играла, елочные игрушки сверкали . Я не писатель и не поэт, поэтому сочинять эпитеты – не мое амплуа.  Пользуюсь штампами. Спешить не хотелось, народу было  мало, до  праздников еще далеко, поэтому, гуляя с тележкой, я позволила себе подольше постоять у витрины с португальскими  портвейнами и выбрала не самый слабый. Андрюшку не удивить. Но ему будет приятно.  Уложила мясо, овощи, соусы, белые грибы, немного рыбы и фруктов в  тележку.  Притормозила возле постельных принадлежностей и добавила пакет с пуховым одеялом.  Про запас, на всякий случай.

   Когда подъезжала к дому, серенький и незаметный  Honda Jazz уже парковался на стоянке. Я знала эту нафаршированную скромность и улыбнулась, как старому и доброму приятелю.  Андрей вышел из машины и сразу направился в мою сторону: чудесные глаза на затылке. Он увидел меня раньше, чем я вывернула из-за угла.  Иногда мне казалось, что этот мужчина обладает круговым зрением, как лесной кулик.

   Сгреб в охапку. Я не маленькая, но рядом с ним чувствовала себя Дюймовочкой.  Сильный, надежный, верный, настоящий. Мой муж. Мой любимый. Мой напарник.  Серые глаза смотрели тепло и нежно. Я знала, что такие минуты – тоже редкий праздник. И не ошиблась. Телефон икнул. И мне следовало тут же  отойти на двухметровое расстояние.  Он коротко ответил. Потом открыл багажник, достал оттуда все пакеты и, кивнув мне, легко понес их к подъезду.

   Мы готовили вместе.  Португальский портвейн  Андрей  оценил.  Этим милым аперитивом не следовало сильно злоупотреблять – слишком сладкий.  По телевизору, который  бубнил в кухне  на канале РЕН ТВ, показывали новую моду для мужчин: кружевное нижнее белье, губную помаду,  колготки со швами, сумочки для посещения театра…

   — Докатились. – Он переключил. – Ну, докладывай, что там у нас по общему делу.

   — Давай не будем портить себе вечер. Ты же знаешь, как всегда делим  на части.  В одной  —  больные, мечтающие о славе или  предоставлении  им политического убежища. Играют в Наполеонов на забытом острове.  В другой  – про тех самых, в кружевах и губной помаде,  в третьей —  про  баб отмороженных и с пистолетами.  В остальных просто тупо зарабатывают деньги за счет других, выставляя счета. Склоки, свары, драки, как на коммунальных кухнях. Между бомжами и то порядка больше. Раньше в это только женский пол играл, по  рыцарской романтике скучающий,  теперь и мужики подтянулись. Кружева на труселях обязывают.  Списки в отделе. Дам завтра. Да, кстати,  я отдала Мареку материал для романа. Пусть пишет.  Мне всей этой  гопотой  заниматься не хочется. А вот кое-что новое есть.

   — Опять в стиле этих козлоногих?

   — Нет. Забудь.  Понимаешь, есть фирма, которая готовит бухгалтеров и очень искусно внедряет их в малые предприятия. Все их отработанные схемы я поняла. Но это только низы. Наверх не пробраться. Без тебя не пробраться.

   — Ариадна в курсе?

   — Она работает в сетях. Ей там разгребать и разгребать.  Бардак больше, чем в реальности.

   — Правильно. Где мутно, там и разводятся.  На самом деле многое связано, Наташа. Пласты в сто этажей. И плодится эта нечисть со скоростью планктона. Да вырастать  не успевает. Скармливают себя друг другу.

   Он подошел к окну. За раздернутой шторой засыпал город.  Я смотрела на сильную, волевую спину, которая в реальности стала для многих людей крепостью. Почему этот красивый, умный, настоящий человек должен заниматься  плесенью? Разгребать авгиевы конюшни  вместо того, чтобы созидать, строить, воспитывать таких же сильных и правильных парней? Почему?

   — Потому что, кто-то должен это делать, Наташа, — ответил он, не поворачиваясь. – И кто, если не мы с ребятами?




    НАТАША И АНЭЛЯ

              Люди постоянно трутся своими личными границами друг о друга…


   — Привет, Анэля!

   — Доброго дня!

Голос  у  Анэли  всегда на удивление ровный. Иногда мне кажется, что случись какой-нибудь катаклизм в планетарном масштабе, она своим ровным и обстоятельным голосом  сможет  успокоить всех разом. Есть такие люди, которые приходят в жизнь не для себя, а для других. И в них обитает некая сердцевина с чем-то надежным и теплым.  Они твердо знают, что хорошо, а что нет, не раскачивают маятник настроений.    Перепады  не про них.  Это очень мудрые и глубокие люди. Человечные человеки, как говорит мой сосед по лестничной клетке, дошкольник Колюня Смирнов.   Именно такой и была Анэля.

    Мы познакомились давно, в юности.   Потом наши судьбы разошлись. После свадьбы нас с Андреем  отправили  в длительную командировку.  И повторно мы увиделись только через десять лет. Больше уже надолго не расставались, разве что я с мужем тихо пропадала на какое-то время по службе, а потом также незаметно появлялась вновь. Анэля быстро привыкла к этому вынужденному  режиму, потому что всегда была  не любопытной и вполне самостоятельной. Виснуть на ком-то – не про нее.  А наша работа к тому же  не предполагала публичности и лишних расспросов.

    — Ты отнесла заявление о пропаже колье с изумрудами?

 Сейчас наверняка думает, что на мне —  погоны.

    — Нет, пока не отнесла.

    — Анэля, в чем дело?

    — Да как-то не до того было…

    Будучи блаженной, как, вполне справедливо заметила Ариадна и поэтому принялась  защищать её от всех, Анэля  познакомилась  в сетях с каким-то интеллектуалом или поэтом, которого самолично возвела в гении. Он морочил ей голову несколько месяцев,  она, непонятно с чего решила, что это лучший представитель человечества, не имеющий себе равных в земном  мире.  Пригласила в гости и в итоге осталась без фамильного колье с изумрудами. Кто виноват?   Хотя, если читать милицейскую хронику – обычный и банальный случай…

    — Напоминаю: ты должна написать заявление на имя  полковника Старкова Сергея Михайловича. В чем проблема?

    — Да помню, Наташа. Но посуди сама:  меня никто не заставлял приглашать чужого человека в гости после трех месяцев переписки в соцсети.  Очень хотела помочь ему разобраться в религиозных догматах и в жизни в целом. Хоть он меня об этом просил косвенно, как я теперь понимаю. Я тогда еще не разобралась в самом глубоком различии между нами. Для меня  отношения были способом выражать своё счастье и  радость от встречи с любовью. Для него —  способом выжать счастье из кого-то, в том числе и из меня.   Он использовал людей как источники счастья для себя. Это было больно. Поэтому сама виновата. Он мне всё истории сочинял,  про  гулящую и ошалевшую от злобы  жену, которая, бросив ключи от квартиры, сбежала из дома с любовником. Роман можно писать про то, как она над ним измывалась. Он жаловался и жаловался. Голодал постоянно. Ел одни макароны. Был даже такой эпизод, когда у него практически отнялась спина. Он сидел на асфальте у подъезда и не мог подняться. Просил ее о помощи. Так она даже не вышла, чтобы помочь. Честно говоря, мне было очень трудно понимать подобную женскую жестокость. Говорил, что в силу своего несносного характера она переругалась со всеми. Считал, что у нее с головой не все в порядке.  Он ее постоянно от чего-то лечил, спасал, а она, будучи инвалидом, продолжала гулять и издеваться над ним.  Жаловался мне ежедневно, чуть не плакал и в итоге с нервным срывом попал в больницу, где его ели блохи от страшной антисанитарии провинциальной медсанчасти. Там даже помыться было негде. Я чувствовала, что во всех его жалобах было что-то странное. Но как я могла на все это реагировать, скажи? Даже если одна десятая оказалась бы правдой, его уже следовало пожалеть. Когда он мне рассказывал про всю свою жизнь, про отношения к нему отчима, я плакала. Вот и  включила программу: подобное целить подобным. Старалась ни в чем ему не перечить. Делать только то, что он хотел и просил. Ты же читала переписку в ватсапе. И видела фотографии, которые он слал вперемешку с букетами.  Его психика была на грани.  А потом, в дополнение ко всем несчастьям, его выгнали с работы. Он собирался лето прожить на берегу реки в палатке, чтобы как-то платить за ипотеку. Одним словом, я встретила человека-трагедию. Чуть с ума меня не свел, заставляя играть сразу две роли: жертвы и матери. Мне эти игры стоили очень большого труда. Зачем же теперь после драки кулаками махать?

   — Анэля, ты на досуге напишешь роман про свое неадекватное поведение в соцсетях, а, особенно, про известные всем, кроме тебя,  игры мошенников. И, как обычно,  свяжешь обыкновенного альфонса с Божьим промыслом. А сейчас, сделай милость,   просто отнеси заявление, чтобы органы могли  открыть уголовное дело. Искать украденное колье будешь не ты. Так что успокойся.  А теперь о хорошем. Андрей вернулся.   Приходи к нам  сегодня вечером. Ждем.

   — Спасибо, Наташа, я приду. Привет Андрюше.




    Зима в городе хороша тем, что рано начинающуюся ночную хмарь, хоть и тускло, но все-таки расцвечивают фонари. Иногда это выглядит даже уютно. Я прошла Гоголевский бульвар почти до середины, свернула на Сивцев Вражек и  замерла у парадного подъезда.  Привратник сработал, как часовой механизм.  Поднявшись  на второй этаж знакомого дома, подошла к гостеприимно распахнутой двери.  Андрей, был рад, как обычно, поздоровался глазами и легкой улыбкой, снимая с меня осеннее пальто. Из гостиной доносился немного скрипучий и незнакомый голос.

    В большом и удобном кресле, уютно устроившись напротив Наташи, сидела миниатюрная пожилая дама в черном английском  костюме с единственным украшением: поверх отложного воротника  белой пеной выступало кружево французского жабо.  Лицо покрывали мелкие морщинки, что часто наблюдается у женщин худых с тонкой кожей. Седые, слегка вьющиеся волосы были аккуратно забраны в объемистый  пучок.  Казалось, что она пришла из какого-то модного журнала, но… прошлого века.

    Наташа приветливо улыбнулась:

    — Знакомься, Анэлечка, это Ариадна Генриховна,  урожденная фон Герц.

Меня  осмотрели умные и внимательные глаза.  Судя по пронзительному  взгляду она, как и Андрей с Наташей,   принадлежала не к литературной элите столицы.

    — А мы заочно знакомы, — приветливо произнесла загадочная гостья.
Её слова меня озадачили.

    — Не смущайтесь, Анелечка, в соцсетях вы знали меня давно.  Мы с вами состояли в довольно долгой переписке, пока вы, по вполне понятным причинам, благополучно не отправили меня в черный список.

    Однако…

    — Простите, Ариадна Генриховна,  я в последнее время отправила в черный список целую армию подписчиков и друзей. В последний год кто-то упорно пытается донять меня ежемесячным взламыванием странички. И я не понимаю, кому это нужно. Мне писали очень много неприятного в личку, слали недвусмысленные комментарии, всего не расскажешь… Знаете, такое чувство, что кто-то с завидным упорством решил портить мне жизнь. Возможно, и даже, скорее всего,  этот человек психически болен.  Не знаю, как иначе объяснить подобное поведение.  Я же не держу виртуального кошелька, не занимаюсь скрытой перепиской. И, уж, тем более не служу в разведке. Зачем я кому-то понадобилась? Может быть, не хватает яркости жизни?    Долго думала, кто бы это мог быть. Не знаю.

    — А, тем не менее, он есть,  дорогая моя, — голос Генриховны прозвучал загадочно, —  я служу в том отделе, который и занимается распутыванием подобных историй. И если вы припомните очаровательную кошечку – мой ник – то сразу же в памяти всплывут и многочисленные письма, которые я вам посылала, чтобы уберечь от событий, не заставивших себя долго ждать.

    Наташа со спокойной улыбкой внимательно слушала каждое   слово. Андрей с бокалом аперитива, будто бы отсутствовал, ничем не выдавая свой интерес к разговору. Но я знала эту отстраненность. Его феноменальная память, поражавшая объемом хранимой в ней информации, не уступала размаху большой советской энциклопедии. Он фиксировал все.  В том числе и нашу беседу.

    — Вы помните, как я уговаривала вас отказаться от дружбы с некоторым весьма сомнительным субъектом? А вы и слышать ничего не хотели? А в результате?

    — А в результате, — вдруг неожиданно сказал Андрей, — нужно открывать уголовное дело в связи с хищением старинного колье с изумрудами. Хорошо, что этот приглашенец за сутки не отжал квартиру и не оформил тебе  прописку на кладбище. Сказочно повезло, Анэля.

    Он встал, прошел в кабинет и через короткое время вернулся с фотографией. На ней было изображено мое  колье, древнее древнего.

    — Это —  из приданого моих бабушек, — объяснила я Ариадне Генриховне.

    — Оно потрясающе… — тихо произнесла пожилая дама. – Анэлечка, мы обязательно его отыщем.

В глазах Андрея я прочла сомнение…




ШТУРМАН АМАН  и  АНДРЕЙ


              Никогда не знаешь, что наступит раньше: новый день или новая жизнь.



    — Андрюха, привет!

    — Привет, штурман! Место встречи не меняем?

    — Все в силе. Давай…

    Время двинулось к восьми вечера. Зима в этом году, похоже, не начнется. Зря переобулся. Шины шуршали по тротуарной плитке жалобно и с намеком. Я, как и многие, ждал снега.

    Андрюха сидел за вторым столиком в углу.

    — Привет! Идем?

Он хмыкнул. И мы двинулись к выходу.

    Каждый раз мы ждали друг друга в нашем кафе, коротая время  с журналом, газетой или ноутом, потому что оба были загружены по уши и не всегда могли контролировать время прибытия. «Место встречи изменить нельзя».  Мы считали себя правообладателями этой присказки, потому что сочинили ее задолго до того, как появился фильм с таким названием.  И каждый раз, встретившись, шли через переулок к моему дому, где в итоге можно было расслабиться и поговорить без свидетелей.

    Под коньячок беседовать сподручней. Но Андрей был  немногословным человеком. С ним впустую трепаться бесполезно.

   — Чего хотел?

   — Слушай, у меня столько нестыковок по материалам, которые от тебя получил, что я пока не могу сесть за роман. Одних копий из ватсапа и контакта  мне мало. Познакомь меня с Анэлей. Сниму вопросы и обещаю бестселлер.

   — Тут не  так просто, Марек. И я пока не могу тебе рассказать все, как есть. Либо ты додумываешь и фантазируешь, либо ждешь окончание следствия.

   — А что, уголовное дело открыто?

   — Нет. Но обязательно откроем. Анэля пока противится. У нее идеалы пацифиста. Можно раздеть до гола и обнести квартиру, а она скажет, что это было решением свыше.

   — А кто у нас выше федералов?

   — Догадайся с трех раз.

   — Господь Бог?

Я таращил глаза так натурально, что Андрюха засмеялся впервые за этот вечер.

   — Она что – юродивая?

   — Это еще мягко сказано, штурман.   Материалов по  делу Наташа собрала достаточно. А эта тютя ни в какую.

   — Знаешь, тогда мне точно нужно с ней познакомиться. Это раритет. А я раритеты люблю. Женюсь, Андрюха!

   — Давно пора. Бери номер ее телефона. Но предупреждаю: Анэля  человек странный. Обнадеживает всем своим наивным видом. Но это лишь иллюзия.  Если почувствует, что ее раскалывают, считай конец истории. Замолчит навсегда.

   — А кто она вообще?

   — Тебе наши данные или стандартную автобиографию?

   — Ваши.

   — Может быть,  по завершению следствия. Да и то вряд ли…

   — Андрюха, ну хотя бы дай ключ.

   — Например?

   — Какая самая большая проблема в жизни Анэли? Её болевая точка?

Он засмеялся во второй раз. Неслыханно!

   — Самая большая проблема в жизни Анэли, ее болевая точка – это сама Анэля.

 Разведчик… И не пошлет, но и не скажет ничего…




    На следующее утро я обдумывал, как мне декорировать новое  знакомство. И решил, что нужно с денек за ней походить. Во-первых, посмотреть, что за экземпляр, во-вторых, познакомиться с её привычками, считать, так сказать, внутреннюю суть. Я попытался  подключить программу слежения за телефоном и тут же получил первый облом. Телефон не отслеживался. Зависало, глючило и показывало практически всегда одно и то же место прописки. Уже  сюрприз. Пришлось начинать с адреса. Узнать его  не составило труда. И я отправился, придумав легенду  распространителя театральных билетов. Анэля дама культурная? Театр должна любить.

    Одноподъездная  девятиэтажка смутила меня скорбно-историческим видом. Читая переписку в ватсапе Анэли с этим маньяком-оболтусом из соцсети, я представлял себе уровень ее жизни иначе.  Дверь мне открыла красивая пожилая  дама в бирюзовом  халате.

    — Здравствуйте.

    — Здравствуйте, — она выжидала продолжения.

    — Простите за назойливость, но в органах соцобеспечения появилась  новая услуга. Вы любите театр?

Дама удивленно подняла бровь и, выждав минуту, спокойно ответила:

    — Да.

Я невежливо всматривался в ее лицо. Анэля? Однозначно нет. Или я вообще ничего не понимаю в женщинах.

    — Я…  Скажите, Вы  Анэля  Лещинская?

 Женщины  после сорока тиражируют эмоции  слишком  явно.  У нее вытянулось  лицо.

    — Нет, я ее родственница. Анэля прописана здесь, но живет  совершенно в другом месте.

    — И она бывает здесь?

    — Да, но крайне редко.

    — А где бы я мог её найти?

    — Я не уполномочена давать адрес.  Простите.

Она готовилась закрыть дверь.  Я понимал, что это провал. Причем, полный.

    — Последний вопрос. А вы давно здесь живете?

    — Давно. Эта квартира принадлежала родственнику Анэли и перешла к ней  по наследству лет пятнадцать назад.

    — Благодарю.  Прощайте. И  извините за беспокойство.

    Я вышел на улицу, сел в машину и задумался. Просить у Андрея дополнительную информацию было бессмысленно. У Наташи —  тоже. Все придется делать самому. А значит, звонить без всякой подготовки.  Кто ты, Анэля? И где ты?



   ШТУРМАН и АНЭЛЯ

                Если вы стремитесь к объятиям, просто раскройте руки.



   — Алло, — певучий голос был именно таким, как я и ожидал.

   — Анэля?

   — Да.

   — Андрей дал мне ваш номер. Могу отнять  немного времени?

   — Да.

Не разгуляешься. Надеялся на щебечущую птичку. А тут, похоже, все односложно…  Пан или пропал!

   — Нам нужно увидеться. Я собираюсь писать роман о вас.

Легкое шуршание, небольшая возня и отрывистое:

   — Да.

Она что там делает? Духов  гоняет по квартире?

   — Завтра вас устроит?  Я буду ждать  в три часа дня у памятника Пушкину на Тверской.

   — Да.

Ну, держись, штурман…   Набрал номер Наташи.

   — Наталья, скажи, куда можно завтра пригласить Анэлю? Она что любит?

   — Анэля любит имя Роланд, — ехидно  намекнула на Чехова майор Наташа.

   — Вы, девушки, что сегодня – белены объелись?

Наталья засмеялась.

   — Марек, а вы сходите с ней в музей Востока.

   — Куда?!

Вот только музея мне недостает!   Но  абонент уже  растаяла  где-то там в эфире.

   В нескольких шагах от меня стоял странный тип. Кожаная куртка, черная вязанная шапочка, джинсы… Как будто бы ничего выдающегося. Но по тому, как он держал в одной руке сигарету, нервно дергал шеей и притаптывал на месте, было очевидно – психует.  Говорил он по телефону  не громко и всех слов я не разобрал, а  только расслышал:

   — Замочили Шныря.

Шнырь?  Что-то меня дернуло подойти чуть ближе.

   — Не нашли. Шнырь аристократом  был.  Беспредел!  Завтра подгребай, обмозгуем.  Тебе чего? – Неожиданно  резко  он развернулся  ко мне. Колючий, недобрый взгляд и подспудное  обещание   в случае чего промеж глаз… Я сделал шаг к нему:

   — Зажигалка не работает. Дай прикурить, братан.

Он оставил мне почти потухший бычок и  быстро шагнул в темноту арки с  Большой Серпуховской улицы.  Я  пошел следом. Двор был проходным и  вёл в  Серпуховской переулок.  Браток исчез, как в воздухе растворился.




    Народу на Тверской мало не бывает. Но у памятника Пушкину влюбленные уже  не встречаются. Времена изменились. Романтизм сегодня не в моде. Неподалеку от меня небольшая группа японцев фотографировала голубя, сидящего на плече поэта. Туристы о чем-то быстро говорили, смеялись и…

    По тротуару, на встречу со мной шла она… Я узнал бы ее из тысячи. Красавица? Это не то… Она настолько отличалась тем, как шла, слегка улыбаясь чему-то своему, внутреннему, как держала голову, как изящно обнимала рукой сумочку из крокодиловой кожи…  Она  несла себя величественно, словно входила в тронный зал… Золотистый мех шубы оттенял каштановые волосы, свободно падающие на плечи. Сегодня редко можно встретить такое изобилие волос у женщины, поэт сказал бы – водопад. Матовая довольно бледная кожа, тонкие черты лица и глаза… Того самого чайного цвета… Лучистые, потрясающие глаза… Сколько ей лет?  Но какая разница?   Есть такие женщины, которые не делают из своего возраста профессии. Не молодятся и не носят спортивной одежды.  В них столько внутреннего содержания, что форма, да простит меня создатель, мимикрирует именно под него. Ты пропал, штурман…

    — Здравствуйте, — я тотчас узнал этот голос.

Что за дела?  Ощутил себя медведем, неуклюжим и огромным.  Она, очаровательно легко сняв перчатку, протянула мне руку ладонью вниз. Сверкнул зеленый изумруд. Всего лишь одно кольцо, изысканным украшением, намекнуло на несомненный вкус.

    — Здравствуйте, рад нашей встрече, — ответил и не узнал собственного голоса. – Позвольте представиться: писатель Марек Потоцкий. Штурман Аман мой псевдоним.

Анэля  надела перчатку и, заметив мое смущение, повела себя просто и естественно.

    — Рада познакомиться, Марек. Как вы планируете провести нашу встречу?

И я, как полный идиот, неожиданно для себя самого вдруг выдал:

    — Может быть, в Музей Востока?

    — Прекрасное предложение.

 Женщина моей мечты улыбнулась ободряюще и тупая неуклюжесть сразу ушла на покой. Рядом с мудрой дамой  мужчина всегда ощущает себя значительным.





    — Ты долго будешь баланду травить, Артист?  Где антик? Ты мне за бабки фуфло хотел толкнуть?

Похоже, прописка на кладбище ждала не только Шныря.  Соврали, что прикроют, сволочи. И пропадать теперь по предъяве придется не за грош.  Взвыл бы от злобы, да раньше времени зубы вышибут.

    — Пойдем, потолкуем, Артист. Ты мне расскажешь,  как камешки вынул да на стеклышки заменил. А потом скажешь, куда стоящие дел, фуфлыжник.

    Губа кровила, сглатывал соленую слюну и кулаки сжимал так, что ломаные ногти впивались в ладонь до крови. Ювелир, это он, сволочь. Завалю!  Удар сзади по голове погасил рваные мысли.





АНДРЕЙ И АРИАДНА


                Манипуляция страхом так же отвратительна, как манипуляция энтузиазмом




   — Андрей, добрый вечер.

   — Спасибо и вам.

   — Я только что узнала, что Шныря приговорили.

   — Уже  привели в исполнение. Свои же и замочили.

   — А кому он скинул колье?

   — Есть версия, что Графа хотели надуть. Артист воду замутил. Жаден до болезни. Дурень, нашел с кем связываться. Граф ему не по зубам.  Как у вас дела?

   — Я тут застряла в аккаунтах. Выявляю мамаш,  ведущих  пакостные странички, имея на попечении несовершеннолетних детей. Списки нужны для органов опеки.  Скоро  справочник буду издавать с переводом на русский язык их мерзостей.   Кого они воспитать собираются? Пока кара небесная не достала, а достанет обязательно,  пусть с ними хоть органы опеки разберутся. Срам один.

   — Ариадна Генриховна, держитесь! На свете много хороших девочек, мальчиков  и вполне вменяемых мам и пап.  Нам, к сожалению,  работать приходится с таким подметным  материалом. Вот и начинает казаться, что вокруг один мрак. Поверьте, это не так.

   — Верю, Андрей, поэтому и работаю ассенизатором.  Созвонимся.

   Я  посмотрела на комп и, махнув рукой,  пошла в кухню ставить чайник. Глаза уже видеть не могли  интернет, наполненный матерщинниками, хакерами, мошенниками и … Лучше умолчу, чтобы не уподобляться.

   Когда долго живешь, то имеешь возможность сравнивать времена и нравы не из журналов и книг, а с помощью файлов собственной памяти. Наверное, в мире всегда существовали темная и светлая стороны. Но баланс, каким-то образом стал нарушаться не в лучшую сторону.  Я  вспомнила разговор с Анэлей в гостиной у  Наташи. Она что-то рассказывала о религиях. Говорила, что западный человек излишне экстравертирован, эгоистичен, заточен на блага во вне, на деньги, власть и насилие. Поэтому религиозное воспитание нивелирует эти качества  через смирение, послушание, кротость.  А  восточная религиозность предполагает очень мало из вне и бесконечно много внутри. Она словно рождена для интровертов. Это больше  люди-созерцатели и наблюдатели. Среди них множество пацифистов, веганов, мыслителей.  Что-то есть в этой  теории. Хочу еще с ней встретится и поговорить. Скучаю. А вот захочет ли она? Имею право на перерыв в работе?   Храбро набрала номер. Долго не отвечали, потом раздался певучий голос:

   — Слушаю вас…

   — Анэлечка, добрый день. Это Ариадна Генриховна. Мы не смогли бы встретиться?

   — Конечно.

   — Вы предпочитаете нейтральную территорию?

   — Мы можем погулять.

   — Лучше посидим  в кафе, в Столешниковом, если  вы не против. Погода совсем не гулятельная. Хмарь, дождь.  Через пару часов?

   — До встречи!





   Оглядев зал в небольшом кафе, я не увидела Анэли и решила пройти к окну. По пути меня нежно тронули за руку. Я с удивлением  посмотрела на  милую даму в широкополой шляпе, в светлом брючном костюме и в очках-хамелионах,  которая приветливо и непринужденно улыбаясь, сидела за ближайшим к проходу столиком.

   — Анэлечка? Ни за что бы вас не узнала.

   — Мне нравится мимикрировать под среду обитания. Я рада видеть вас, Ариадна Генриховна. Что нового?

   — Вор, через руки которого прошло ваше колье, сегодня найден убитым.

Она помолчала некоторое время, пытаясь справиться с  адреналином. И к своему изумлению я увидела ручеек от слез, появившийся на бледной щеке. Она его жалела! Может быть, я и впрямь ничего не понимаю в жизни?

   — Вам жаль его, моя дорогая?

   — Да, мне его жаль, — ответила она  грустно и не сразу. – Бабушка рассказывала, что колье пропадало неоднократно, но всякий раз возвращалось в семью совершенно непостижимым образом.  Ни разу не обошлось без жертв. Словно оно наказывало воров за алчность. Мистика какая-то. Именно поэтому я  предпочитала его не носить.  И ничего не случилось, если бы  оно продолжало лежать в сейфе на сохранении. Я собиралась нести его к ювелиру на чистку, чтобы потом передать…

   — Кому?!

   — Это не имеет отношения к следствию. Все происшедшее случайно.

   — Нет ничего случайного в этой жизни. Жадный до чужих денег, жестокий, лживый,  завистливый так и останется таковым. Говорят же: горбатого могила исправит.
Она задумчиво посмотрела куда-то вдаль, словно видела за окном, не улицу, наполненную пешеходами, а пространство, простирающееся в небо.

   — Люди всегда искали власти. А на Земле деньги дают власть. Этот мир очень несовершенно устроен. В нем  решительно все покупается и продается, Ариадна Генриховна.

   — Не все, моя дорогая. ДНК невозможно купить ни за какие деньги. Именно это людям покоя и не дает. Вы думаете, что демократические революции сняли эту проблему? Нет. Во власть как рвались на протяжение всей истории человечества, так и продолжают рваться. Причем, рвутся те, кто  априори с ней справиться не умеет. А зачем? Чтобы почувствовать собственную значимость.  Вам нужна значимость, дорогая? Нужны поклонники? Аплодисменты? Вы собираете фанатов?

Анэля улыбнулась чему-то своему. Словно мой вопрос показался ей наивно-детским.   Но мои полушутливые слова не убрали с ее милого лица налета грусти. Эта странная женщина искренне жалела тех, кто ее же и обижал. Может быть, поэтому я так привязалась к ней? Нашла то, чего не хватало моей личности,  но я  хотела это иметь? В ней  напрочь отсутствовало лицемерие и тяга к какому бы то ни было насилию. Она никогда и ничего не хотела для себя. Я искала слово, которым могла обозначить тот внутренний стержень, который меня так манил. Может быть, любовь?  Бедная моя… А если это так? То через что она должна проходить в своей жизни? Нашей цивилизации нужно  прожить  еще не одно тысячелетие, чтобы понять и принять любовь. Сегодня же мы, как в средние века,  отправляем любящих на костер и выдаем за правду все, кроме самой правды.

    Мы долго говорили о мистических свойствах  религии. Меня восхищали ее познания. И особенно удивило вот что: Анэля воспринимала религию, как веру. Она прочла неимоверное количество книг, но не поддалась соблазну искать природу  любви от ума. Она чувствовала Вселенную, Бога, Мироздание… Уж, не знаю, каким словом обозначить. И в том, как чувствовала, я видела редкую  красоту. Ее религия была выткана из особо нежной ткани любви. И глубокой боли по изнаночной стороне… Если бы мне предложили придумать для нее должность на  Земле, то  я бы ввела в штатное расписание —   звездный адвокат. Но, увы, обрекла бы на безработицу, потому что подобное для нашей культуры еще слишком рано. Оправдать ВСЁ – нереально.




   НАТАША, АНЭЛЯ и МАРЕК
                Люди злы в той мере, в какой несчастны


   — Я просмотрела твои аккаунты. Анэля, на тебя идет охота. Ты в курсе? Вчера опять вскрыли почту. Я отслеживаю, твои ресурсы за тебя.

   — Догадываюсь.

Она улыбнулась так, словно я сообщила о том, что завтра восьмое марта.

   — И?!

   — Наташенька, незрелые души очень хотят иметь силу, чтобы выгодно отличаться от других, не понимая, что она может их поранить или убить.  Она для них преждевременна. Людей  необходимо защищать от них же самих. Не реакцией зло на зло. А терпеливым отношением  к их немощи. Но не всепрощением. Иначе  не остановятся.  Пусть пока охотятся… А ты собирай материал. Придет время и разберешься. Поставишь в угол.  Ты же знаешь, человек не может принимать чужие истины. И объяснять глубину его  неправоты – преждевременно и бессмысленно. Только время… Помнишь, как один поэт сказал: «Чтоб узнать красоту белой лилии, мало жизни одной».

   — Да помню. А ты не устала от этого?

Она посмотрела на меня удивленно:

   — Нет, конечно. Как можно устать от игр малых детей?

И про хамство, и про беспардонность, и про дикость – как дети… Ох, Анэля, Анэля…

   — Украденное колье.  Два покойника. Возня вокруг тебя. Дети?

   — Уже два?

   — Представь себе, Артиста нашли со свернутой шеей.

Она побледнела так резко, что я испугалась. Но справилась и через некоторое время вдруг тихо сказала:

   — Алчность погубит людей.

   — Алчность?

   — Человек жаден до всего.  Просто пока не осознает этого. Вернее очень мало тех, кто осознает.

   — Значит, нужно объяснять или наказывать.

   — Есть вещи, которые люди не готовы слушать, пока не достигнут некоторой моральной высоты. Они будут стараться мазать черной краской всех вокруг, чтобы самим было не одиноко и не страшно жить в их истинном  состоянии. Рано, Наташа, очень рано что-либо предпринимать. К сожалению.

    Анэля говорила разумные вещи. Но как их встроить в сегодняшний день? В наш день, где силы оружия, насилия и коррупции намного превосходили силу нравственности? Жить же нужно сегодня, а не через сто лет.

   — Знаешь, — сказала она, как обычно, очень спокойно, — я вот думаю, почему по телевидению  часто просят людей собирать деньги на лечение тяжких заболеваний у детей? При этом тут же говорят о падении рождаемости. Согласись,  жизнь каждого ребенка для страны – бесценна. И тем больше, чем быстрее сокращается число народонаселения.  Тут же показывают быт  людей богатых, которые не знают, куда деньги девать.  Почему богатые страны не помогают бедным странам? Почему богатые люди не учреждают фонды для всех без исключения детей, нуждающихся в медицинской помощи? Я часто вспоминаю книгу Стругацких « Трудно быть богом». Там ведь Румата  задается похожими вопросами, пусть и в иной форме.  Просто  мы – очень молодая цивилизация. Пока совсем дикая. Почти не очеловеченная.  Легче сжечь деньги из куража, чем передать на лечение ребенка.

   И что мне с ней делать? Я соглашалась с Анэлей и, одновременно, не хотела соглашаться. Для меня было ближе: «Вор должен сидеть в тюрьме». Но написать за нее заявление в полицию … Кто бы его принял?





   — Позови Баклана.
Граф был в отвратительном настроении. С утра Анжелика орала, как подорванная. Они идут на крестины к свату, а изумруды до сих пор ходят по чужим рукам. А ей вынь да положь надеть их  именно сейчас.  Не терпится булки обтянуть и шею раскрасить.

   В кабинет вошел коренастый парень лет тридцати, рыжий, с оттопыренными ушами.

  — Ну?

  — Да вроде нашли. Наши ментовские подсобили. Только, если они первыми сработают, то мы в пролете.

   — С чего бы первыми?

   — А оно в посольстве. Разрешение на вывоз оформляют. Запутка сплошная.

   — Запутка, говоришь? А я тебе зелень за что отстегиваю? Вы тут что, на курорте  прописались? Богадельню устроили и ресторан по совместительству?

   Голос Графа гремел на всех этажах новомодного  особняка. Горничных, как ветром, сдуло. Охрана стояла навытяжку. И даже Анжелика не решилась поучаствовать в выволочке. Уроды!  Жмуры есть, а колье потеряли. 





    Гулять вечером по парку приятно и полезно. Мамочки катят коляски с младенцами, старички тихими парочками выходят на  моцион перед сном, при полном отсутствии снега, мальчишки носятся на роликах. И в этом мирном и теплом пространстве жизни, где не прижились уголовники и насильники, не хотелось думать ни о пропавшем колье, ни о проблемах цивилизации. Андрей прав: хороших людей много. И это обнадеживает. Только вот… Отчего эти хорошие люди никак не влияют на тех, кто творит политику планеты в целом? Но я ведь тоже никак не влияю… Хочу ли? Или не знаю как? Что я вообще тут делаю? Зачем я здесь?

   — Анэля? А я вас  ждал.

Марек Потоцкий поднялся со скамьи…

   — Добрый вечер, штурман.  Неожиданно.

   — Я вас ждал. Вот хотел напроситься на чай.

Он  держал в руке объемистый пакет.

   — Это нам. К чаю. Пустите?

   — Пущу.

Мы  вместе пошли к выходу из парка.






   Анэля интересная хозяйка. Не традиционная. В ее доме оказалось очень мало вещей, мебели и техники. Никаких салфеточек, никакого «уюта».  В прихожей – шкаф для верхней одежды. Комнат было три. Кухня и гостиная объединены. Никаких люстр. Только боковое освещение. Очень много живых цветов в горшках на балконе. Скорее всего, там тепло, потому что на улице зима, а балконные двери открыты настежь и многие из растений цветут.  Я беспардонно попросил показать всю квартиру. Она не смутилась, а просто открыла три двери, наблюдая за мной с улыбкой. В спальне стояла широкая и низкая кровать, застеленная однотонным пледом песочного цвета, на окне – японская штора в тех же тонах.  И больше ничего. Только очень свежий воздух и стерильная чистота, словно ремонт и мытье закончили час назад.  Вторая комната – библиотека. По всем четырем стенам от пола до потолка крепились стеллажи, уставленные книгами. Посередине жил  массивный дубовый стол, на котором в это время спали монитор и очень интересная лампа с серебристым абажуром. Кресло завершало меблировку. И опять все та же стерильная чистота. В третьей комнате, небольшой, метров в пятнадцать, оказалась кладовка со шкафами. Похоже, здесь гладили, хранили белье, одежду, в углу на белом столике приютилась швейная машина,  два стула.  Музыкальный центр стоял на полке слева от стола. Анэля гладила и слушала музыку? Окно приоткрыто, жалюзи тихо волновались от ветерка с улицы.  Я прошел в кухню и гостиную. Она была объемной для городской квартиры, метров сорок, может, больше. Кухня поднималась над поверхностью пола ступенькой и занимала очень мало места. Ева не любит готовить?  А вот гостиная делилась на две части. Одна — вполне себе  в европейском стиле, другая – в восточном с  подушками на полу. Очень странный дизайн.

   Обойдя, как кот, новую территорию и пометив ее внимательным взглядом писателя, я, наконец, напросился в ванную комнату помыть руки. Сразу же скажу – тут бы я и остался. Ванная комната метров восемнадцать, продолговатая,  имела окно почти во всю стену. Это моя давнишняя мечта. Поймал себя на том, что, мою руки и  улыбаюсь, как идиот. Мне нравился дом Анэли. Его хрустящая чистота в  аскетической  простоте. Мне очень нравилась сама Анэля. И я не готов был куда-либо ее отпускать из своей жизни. Зазвонил мобильный.

   — Марек? Где ты?

   — Мама, я же просил не звонить. У Анэли я.

   — Ой, как интересно! Ну, и как тебе?  Марек, не вздумай…

   — Мама, отбой!






   СТРАННОСТИ АНЭЛИ

                Любовь невозможно сочинить в голове. Ее дом — сердце.


   Утром мне позвонила Милочка и напросилась на чай.  Зная ее кулинарные пристрастия, я согласилась, но с уговором, что пирожки и пончики она съест сама. Какое там!

   Бывают  такие уютные и домашние женщины, которые всю жизнь что-то пекут, шьют, вяжут, моют, гладят… Одним словом – образцово показательные хозяюшки. Милочка была такой. Она приехала в Москву из глубинки, долго перебивалась с хлеба на воду, но потом дела пошли в гору, она купила в ипотеку однокомнатную квартиру в нашем доме и все свое свободное время тратила на ее обустройство. Что-то там клеила, заказывала встроенную мебель, вышивала и строчила на швейной машинке. В итоге жилье превратилось в маленький оазис, который она назвала «ловушкой для мужчин». И верно. Спустя  год появился мужчина, которого я ни разу не видела, потому что он часто ездил в командировки. Но ее все устраивало и я была за  Милочку рада. Она периодически приходила ко мне в гости со своей домашней выпечкой. Я каждый раз ласково возмущалась «для вида», но не выпить чай с этими шедеврами было выше сил. Ругала себя за безволие, но…

   — А это мы, — сообщила с порога курносая и очень миловидная барышня, очевидно под мы подразумевая подносик с чем-то ароматным, ванильно-малиновым, покрытым полупрозрачной вязанной из ниток салфеткой.

   — Доброго утра, солнышко. Что на этот раз?

   — Пирожные по новому рецепту.

Я вздохнула и мы вместе прошли в кухню, где уже был приготовлен утренний зеленый молочный улун.

   — Что я тебе расскажу, — со счастливой улыбкой сообщила Милочка.

   — Ну?

   — Меня замуж позвали!

Я не стала прятать улыбку. Она вся светилась от радости. Счастья тебе, милая…

   — За него?

   — Ой, Анэля… Я такая…  Слов не подберу!  Он в последнее время был сильно  занят,  даже подумала, что решил меня бросить. А он раздумывал. Дела доделывал.   Зато теперь  вернется на следующей неделе и мы пойдем подавать заявление.

   — Я очень за тебя рада. Правда.  Женщину любовь делает особенной. Что тебе подарить на свадьбу, Милочка.

Она испуганно замахала руками.

   — Что ты…Ничего не нужно. И так столько от тебя хорошего… Будешь моей подружкой на свадьбе?

   — Я же старая. Не очень гожусь в подружки.

   — Годишься, Анэля. Я точно знаю.  Мы тебя познакомим с его другом. Он его зазвал в свидетели. Вот и будете у нас хранителями.

Я удивленно взглянула  на нее. Хранителями? Поняла ли что сказала на самом деле?

   — Ты посиди, я сейчас.

Пошла в гардеробную и принесла ей в подарок полупальто из голубой норки. Я его не носила. А Милочке будет в самый раз.

   Она смотрела широко раскрытыми глазами на эту мягкую нежность и вдруг ни с того, ни с сего заплакала.

   — Милочка, ну что ты? Это же просто пальто. Не плач…

Но она заплакала еще сильнее и, сказав сквозь слезы какое-то невразумительное объяснение или оправдание, ушла домой, бережно  унося на вытянутых руках подарок.

   Я вернулась в кухню к слегка остывшему чаю. Посмотрела  на пирожные, аккуратно и красиво уложенные на  небольшом подносе.  Очистила мандарин, разделила на дольки и цветком из них украсила белое блюдце.

   Слезы и радость ходят рука об руку. Милочка… И просто и сложно. Не для меня, для нее самой.  Как же  трудно  выращивать  внутреннего человека, который постоянно нуждается в терпении, понимании и любви.  Но сколько бы его не поддерживали,  он все равно будет плакать от неудач, равнодушия, неуверенности в себе, в завтрашнем дне, в самой жизни. Он все равно будет плакать, пока маленький…  Как-то бабушка сказала: «Ждешь Сокола, а прилетает ворон». Да, уж…

   Телефон вернул в реальность.  Звонил штурман. То как думает сердце, сказать не умеют слова.  Он был таким возбужденно-радостным, что я решила повременить со свиданием. Не люблю быстро летящих, но предсказуемых событий. Можно многое пропустить, не заметить и опять пройти по одному и тому же кругу.  Огорчать его тоже не хотелось, поэтому я  слушала про выставку в Манеже, про  музыкальные вечера у Казимира, про планы на выходные, про…

   Наконец, мы договорились до того, что встретимся через четыре дня.

   Освободившись от  общения, я ушла дошивать кимоно. В последнее время  часто пряталась в это тихое занятие.

   По голубому шелку летали золотые птицы, белыми мазками  украшали небо облака, а по краям рукавов цвели лилии, словно соединяя мир земли с бесконечным миром неба.  Из музыкального центра тихо струилась музыка, японская флейта рассыпала серебро звуков,  сквозь жалюзи  лучик расписывал пол незнакомыми иероглифами. Это был мой мир…  Сколько  людей  может  еще пострадать, чтобы все, наконец, успокоились?  Сколько  совершиться предательств, пока найдется  другой способ  поддерживать самого себя? И вдруг я отчетливо услышала знакомый голос:

   — Если ты уйдешь от меня, я останусь совсем один.

   — Нет, — ответила я ему, —  потому что каждый раз ты станешь возвращаться снова и снова. И это будет до тех пор, пока не начнется твоя вертикаль, в которую ты войдешь после долгих-долгих хождений по горизонтали. Там мы соединимся. Там нет правых и виноватых,  встреч и расставаний. Это могло бы случиться  уже сейчас. Но ты предпочел еще один круг.




АНДРЕЙ, НАТАША И ПРИНЦЕССА


                Зло –  ошибочное направление действий



   Дни летели. Мы с Андреем работали по малым предприятиям, в которые засылались главные бухгалтеры и по четким схемам разоряли их, уводя деньги со счетов. Масштаб  потрясал. Клевали по зернышку, но в итоге собирали на знатные караваи.

   Анэля встречалась со штурманом. Он писал  роман, вдохновленный своей новой  музой. И,  похоже, готовился жениться. Его мама, звонила мне довольно часто и рассказывала, как они  провели выходные на даче, как она, наконец, успокоилась, что у ее Марека появилась достойная женщина, как она помолодела рядом с тихой и доброй Анэлей. Мне было  жаль разочаровывать весьма пожилую даму. Я ведь и с Анэлей общалась. И знала, что ее планы были далеки от банального дамского счастья.  А ведь Марека предупреждали…

   Ариадна Генриховна, неутомимая в поисках правоты и подтверждения своей правды, продолжала быть в курсе всех событий. Но иногда они говорили с Андреем о чем-то, во что я не вникала. Что-то связанное со снюсами, детьми и соцсетями.

   И вот сегодня, совершенно случайно, я заметила на столе в кабинете материалы по банде Графа. На полях были заметки, которые Андрей любил делать карандашом. Я машинально пробежала глазами страницы. Мало что поняла в деталях. Но «следствие», как оказалось, было практически завершено. Колье найдено и передано на экспертизу для подтверждения подлинности. Вот это новость! Нужно вечером его расспросить. Фигурантов было несколько.  Двоих убили только потому, что кто-то третий вмешался в разработанный план. Все обстоятельства мне были не известны, а страничек  — всего три. Додумывать не хотелось. Вечером обо всем расспрошу. Отвлек сотовый.

   — Добрый день, Наташа.

Я улыбнулась. Звонила Птичка, как сказала бы Ариадна.

   — Привет, Анэлечка.

   — Мне предстоит отъезд.  Вот, звоню попрощаться.

   — Ты планируешь вернуться?

   — Пока не знаю. Если честно, то не планирую. Но планы имеют обыкновение меняться.

   — А как же Марек?

   — Наташа, я, собственно и поэтому еще звоню. Не знаю, как сообщить ему об отъезде. Он же отправится следом. А это лишнее.

   — Так и скажи.

Она вздохнула.

   — Можно я заеду вечером?

   — Конечно. Давай часикам к восьми.


   Анэля приехала, как обычно, вовремя. Андрей должен был появиться с минуты на минуту. Очевидно, он ей расскажет про найденное колье. Если, конечно, результаты экспертизы будут положительными.

   Андрей приехал полчаса спустя, веселый, если к нему можно применить подобное слово, с бутылкой розового французского вина и моим любимым тортом с йогуртом и свежими фруктами, которые делает на заказ одна милая умелица. Мы разговаривали о том, о сем, посплетничали по поводу Ариадны и ее неутомимости. О колье не было сказано ни слова. Что бы это значило?

   — Ты летишь из Шереметьево? – Вдруг спросил Андрей.

   — Да. Завтра утром.

Я удивленно посмотрела на них обоих. Похоже, Андрей был в курсе  общих дел.  Мой муж отличался от всех мужей в этом мире, а я научилась не спрашивать. Буду ждать, когда все откроется само собой.

   — Наташа, собери меня в командировку на три дня. – Попросил он.

   — Хорошо. Она будет обычной или представительской?

   — Обычной. Только белье. И три рубашки. В синюю сумку.

   — Договорились. А когда ты летишь?

   — Завтра утром, — ответил он коротко.

«И тут заиграл  марш  «Прощание славянки», — как пошутила бы Ариадна Генриховна.

    Сотовый опять запел, но Андрей, быстро выхватил его из моих рук, и увидев номер, сбросил.

   — Если будет звонить Марек или его мама, не отвечай, пока я не уеду.

   — Слушаюсь, товарищ полковник.

Анэля  спокойно допивала свой любимый зеленый молочный улун и с большим удовольствием лакомилась тортиком, словно все происходящее к ней не имело никакого отношения.

   Перед тем, как выйти к подъехавшему такси, она передала мне сверток.

   — На память, Наташа.

Ее глаза, как будто бы стали светлее, они напоминали янтарь, с которым мы обе любили возиться на нашей общей исторической родине в Калининграде. Теплый янтарь с множеством золотых вкраплений.

   Проводив Анэлю, я вернулась в гостиную, убрала со стола, помыла посуду и пошла собирать Андрея в дорогу. Только потом развернула сверток. В нем аккуратно и по каким-то мне неизвестным законам было свернуто голубое кимоно с золотыми птицами, а по рукавам росли лилии – любимые цветы  Анэли.






   Такси  взял прямо из аэропорта Вена Швехат и уже через полчаса  выходил в центре  австрийской столицы. Оставил вещи в гостинице Austria Trend Hotel Savoyen Vienna по Ландштрассе и  отправился  в «Венский Версаль» или Бельведер.  Я  бывал здесь однажды, а память, как известно, умеет сохранять добрые чувства.

   Для справки.  Жил-был  в восемнадцатом веке австрийский полководец принц Евгений Савойский. Кажется, родом он был из Франции. Бельведер — один из самых красивых замков, выстроенных по его заказу. Он до сих пор считается жемчужиной стиля дворцового барокко  восемнадцатого века. Повод для фантазий, не правда ли?

   Остановившись у колон центрального входа, я смотрел на парк, идеально стриженный газон, фонтан, скульптурные группы, которые реставрировались и  были  в отменном состоянии. Замок строился на возвышении, поэтому отсюда, в дополнение, открывался приятный вид на город.  Медленно прогуливались туристы, снимали камеры.  Больше всех, сгрудившись в кучки, фотографировались японцы. Скоро Новый год, температура в воздухе плюс двенадцать градусов.

   Вдоль удлиненных окон первого этажа, с правой стороны, на встречу со мной шла тоненькая, как стебелек девушка. Я не отрываясь следил за плавной, узнаваемой походкой. Наверное, так ходят счастливые принцессы. В величии очень много простоты, естественности, но без благородства они тотчас превращаются в вульгарность. Я вспомнил слова Ариадны: «В этом мире все можно купить за деньги, кроме ДНК». И впервые полностью с ней согласился. На встречу со мной шла воплощенная красота, чистота и редкость. Она узнала меня, улыбнулась открыто и радостно. Передо мной стояла Анэля. Только очень юная.

   — Здравствуйте, Илона.

   — Здравствуйте, Андрей Николаевич.

   — Я привез вам поклон от Анэли. И  подарок, который она просила передать.

   — Благодарю вас. Если вы не торопитесь, то могу показать вам Вену. Моя машина на стоянке.

   — Буду рад.

Я чувствовал себя немного странно, словно попал в детство. Юная Анэля, Вена, Бельведер, прогулка…

    Мы провели замечательный день, она тоже любила Моцарта, поэзию, читала философские монографии и таила в себе нечто, к чему я так и не подобрал слова, общаясь с  Анэлей в Москве.

    Ближе к вечеру мы расстались. Я отправился к себе в гостиницу, потому что на следующий день  было назначено еще три встречи, следовало хорошо выспаться.





    Илона, вернувшись домой, прошла в спальню. Через час за ней должен был  заехать муж, они отправлялись в оперу. Приняв душ, она стала выбирать одно из вечерних  платьев и остановилась на синем из плотного японского  шелка с небольшим декольте. Потом развернула сверток и открыла плоскую шкатулку черного дерева. На темно-синем бархате, потертом  временем, лежало фамильное колье с изумрудами в обрамлении бриллиантов.

    В спальню вошел супруг.

    — Дорогая, поторопись, прошу тебя.

    — Помоги мне застегнуть колье.

Жерар защелкнул фермуар и нежно повернул за плечи лицом к себе  юную жену. Длинные загнутые ресницы бабочками взлетели вверх, свет любви, струящийся из  глаз  редкой красоты, был самой большой наградой, которую он получил в браке.




   ОТ АВТОРА

                Писатель – пожизненный ученик, который пытается  с помощью слов  рассказать о смысле бытия


   Они сидели вчетвером в уже знакомой читателю гостиной: Андрей, Марек Потоцкий, Наташа и Ариадна. Новый год – событие с детства приятное во всех отношениях. На елке дремали игрушки. Они обязательно проснутся, как только хозяева   зажгут гирлянду из лампочек. Серебристый дождик свисал с люстры так низко, что практически касался  столешницы. На празднично-белой скатерти –  парадная  сервировка, свечи в латунных канделябрах, шампанское в ведерке со льдом. С  кухни доносился аромат индейки. Рыжий кот лежал возле батареи и, прищурившись, глядел на свое обезображенное отражение в напольной вазе, собранной из кусочков битого зеркала. Обычный вечер накануне обычного летосчисления. И никакого волшебства.

   — И все-таки ты должен был сказать мне, что Анэля уезжает.

В голосе Марека были и горечь, и упрек.

   — И что бы ты сделал? Сорвал операцию?

   — А ты думаешь, что легче сорвать жизнь?

Андрей не ответил.

   — У нас еще целых два часа до нового года. – Сказала Наташа. – Расскажи нам, эту историю,  Андрей.

   — Ты же знаешь, я литературно не умею. Поэтому просто следите за сюжетом. Итак… С незапамятных времен из рода в род по женской линии Анэли передавалось колье из изумрудов. Сегодня оно имеет не только ювелирную, но и историческую ценность. Поэтому мне пришлось оформлять разрешение на вывоз. Анэля не любила помпезные  драгоценности. Колье было спрятано в шкатулке и хранилось в банковской ячейке.

    Про ее печальный дебют в соцсетях, рассказывать не буду. Пусть эту романтическую и грустную историю опишет Марек, используя материалы следствия и неистощимую фантазию писателя. Как стало понятным, бегство в Японию возникло в жизни Анэли  не на пустом месте.  Она не объясняла своих чувств, а я и не расспрашивал, потому что понимал, что с ее стороны все было  не понарошку. В ней вообще все было по-настоящему. Ты права, Наташа: не от мира сего – это точно про неё. Пришлось немало потрудиться с визами, документами, потому что в Японии, как известно, эмигрантов не жалуют. Так вот. Колье с собой она забирать не собиралась. Но должна была передать мне  его до отъезда, чтобы я по своим каналам отдал этот раритет в чистку, так как, сами понимаете, доверить это дело обычному ювелиру  — глупость.  Накануне  нашей встречи Анэля забрала  из банка домой колье, положила его с собой в  сумочку и отправилась на свою вторую квартиру, в которой много лет жила ее родственница, оставшаяся без жилья. Сын игрок.  И там  еще одна криминальная история. Марек, — обратился Андрей к приятелю, —  источник сюжетов для тебя не иссякнет. Да.  Вернемся к нашим баранам. Конечно, ошибкой было то, что встречу со мной и своим мачо она запланировала на один и тот же день. Мы должны были пересечься в метро.  Меня задержали незапланированные, но неотложные  дела  по работе и я не успел подъехать.  Позвонил ей, когда она уже ждала на Серпуховской, извинился и переиграл свидание. Она же отправилась на квартиру, где  впервые встретилась со своим мачо из соцсети. Хорошо, что у нее хватило ума не привести его в свое настоящее жилье. Они  провели вместе выходные дни.  И только  вернувшись домой, да и то через сутки, она обнаружила пропажу. Я ее спросил, как она умудрилась забыть о колье, оставленном в сумочке так надолго. Она ответила, что  встреча принесла ей  много радости, но и не меньше боли.  Марек, прости, я опущу подробности, чтобы ты не начал страдать и ревновать еще сильнее.  Итак. Анэля держала в сумочке колье два дня в одном месте и сутки – в другом.  В квартиру, где она была вдвоем с мачо, больше никто не заходил. Поэтому я сразу начал подозревать этого альфонса.   Вернувшись домой, Анэля не вынимала шкатулку из сумочки, потому что мы договорились о встрече.   Я подъехал на следующий день в назначенное время, она достала из сумочки шкатулку, я  открыл ее, чтобы посмотреть содержимое…  Колье там не было.  На тот момент, мне все было ясно. Но на следующий день, сюрпризом,  пришли сводки  по параллельному делу об убитом Шныре. И пошло–поехало. События развивались мистически быстро в следующей последовательности. Шнырь, когда понял, что к нему попал в руки раритет, решил быстро скинуть эту красоту, потому что знал, что нигде не сможет её продать. Уровень не тот. Предложил Артисту, тот показал фото  Графу, главе бандитской группировки, фото увидела и  жена боса  Анжелика. И умом тронулась. Вынь да положи ей королевское украшение.

   —  Ну, да, — съязвила Ариадна, — ария из оперы, как клево быть дворянкой.

   —  Именно, — усмехнулся Андрей. – Так вот. Я стал Анэлю теребить, кто мог быть у нее, в тот единственный день, когда она вернулась со свидания к себе домой. Никто. Разве только заходила соседка снизу с очередной порцией пирожков.  Я начал отрабатывать Милочку. И оказалось, что она вот уже два года является сожительницей Шныря. Теперь у меня было уже два подозреваемых. Знаешь, Наташа, — он улыбнулся жене, — это классно, что Анэля не написала заявление в милицию. Мне никто не мешал, а возможностей у меня побольше, чем у районных следаков. Так вот,  украла Милочка колье не со зла, а от большой любви к своему сожителю. Шнырь продул в карты Артисту большую сумму. Денег свободных у него не было, чтобы долг отдать. А жениться он Милочке обещал, потому как прижился в ее «ловушке для мужчин». Шнырь был единоличник, к общаку доступа не имел. Обносить квартиры нужно с умом, он не спешил. А Милочка, наоборот, торопилась ему помочь. Очень, уж,  замуж хотелось. Откуда могла  знать девушка из глубинки, сколько  стоит колье такого уровня? Она рассудила, что как раз хватит долг отдать.  Итак. Что мы имеем? Уже трех подозреваемых. Мачо из провинции, Милочка-невеста, Шнырь-домушник.

   Артист тоже решил себе наварить и подменить пару изумрудов на зеленые фианиты.  И встречу со Шнырем  назначил. Но Шнырь пошел в отказ. А вот почему? Теперь это останется тайной. Я думаю, что он понял — за колье можно взять  больше, чем ему посулил Артист. Жадность его погубила. Артист псих и отморозок.  Шныря завалил. Колье отобрал и отнес к ювелиру. А тот, не будь дураком, доложил Графу, потому как понимал, что если афера вскроется, и ему самому несдобровать. Я немного опоздал. Пока забирал колье у ювелира, Артисту по поручению Графа шею сломали за обман. Ну, а дальше вы все знаете. Возни с документами было много. Но теперь Анэля свободна от функций охранника. Колье перешло по наследству, поменяв место жительства и страну.  Ему не впервой путешествовать по свету.

   — Погоди, — Наташа сморщила лоб, — а Милочку взяли?

   — Естественно. Теперь сядет. Вот тебе и замуж.

   — А Анэля знает?

   — Да. И вот, что интересно. Мистика какая-то. Когда я рассказывал ей эту историю, она ничему не удивилась и только в самом конце разговора сказала, что ей очень жаль Милочку. Будто знала все наперед. Еще сказала, что у человека может быть четыре мотива для совершения преступления: страх, месть, зависть и алчность. Необычная у нас подружка? Дело было открыто без ее заявления по фактам двух убийств, а колье пошло паровозиком в процессе следствия. Вот такая история под Новый год.

   Молчание в гостиной затянулось. Марек, казалось, вообще потерял интерес ко всей этой уголовщине. Он тосковал по исчезнувшей Анэле, но старался не распространять личное страдание на всю компанию. Андрей спокойно чистил мандарин. Ариадна всем своим видом говорила: «Кто был прав? Анэлечка нуждалась в защите с самого начала!»

   — Где она? – Все-таки не выдержал Марек. – Ты мне друг или так?

   — Где? Сейчас или вообще?

   — Сейчас.

Андрей посмотрел на часы:

   — Знаешь, дружище, сегодня на рейс ты  опоздал, а вот завтра экипаж будет в дым! Ты не боишься?

В глазах Марека зажглись огоньки охотника.

   — Ну?

   — Сейчас Анэля в Доминикане. Лети!

   — Ой, ребята, — Наташа посмотрела на часы, — пора провожать старый год!
Наступал 2020 … Или 7528…





   И СНОВА ПРОГУЛКИ ПО АЛЛЕЯМ ВРЕМЕНИ


                Любовь и нежность реальны и  в подтверждении не нуждаются.



   Звезды опустились так низко, что стало очевидным: катастрофы уже не избежать. В руинах древнего замка, уничтоженного конвульсиями умирающей планеты, стояли двое. Мужчина, запахнувшись в темно-лиловый плащ, сосредоточено смотрел в небо. 

   — И что сообщил тебе Великий Дракон?

Он перевел взгляд на женщину, одетую в полупрозрачную золотую тунику. Обруч с огромным лунного цвета кристаллом сдерживал темно-каштановые волосы. Её руки обнимали голубой жезл в форме лилии.

   — Он пригрозил, что придет за мной в момент перехода. И тогда я увижу, кто он на самом деле.

Фрэй опустил голову.

   — Ну, что же…, — в его голосе слышались терпение и сострадание, — в этот миг он тоже увидит тебя истинной. Постарайся не дать ему ослепнуть.  Прояви милосердие.

Она улыбнулась.

   — Я постараюсь…

     (Детективная новогодняя история войны и мира)


    Завтрак припозднился, потому как  сюжет нового романа захватывал и не отпускал. Писать требовалось  пока пишется. Но голод скулил под ложечкой беспризорным котом.   Перерыв.  Отправив компьютер в сон,  она  вышла из кабинета  за незамысловатым завтраком холостяка. Но отвлек телефон. Редактор предлагал незамедлительно снять вопросы. Пришлось  проговорить с  полчаса. Потом позвонила подруга, которая долго  планировала вслух предстоящие новогодние  каникулы.  Вернулась к роману только через час,  оседлала кресло  у компьютерного стола,  в одной руке держа бутерброд с докторской колбасой, в другой –  именную чашку с какао, на которой  золотым вензелем по голубому полю значилось: Ирма.

    Колбаса была розовой, ароматной и пахла, как в  детстве: пищевая промышленность виртуозно улучшала  вкусовые  добавки.  Недовольно сморщилась, глядя на быстро образующуюся пенку в чашке,  и мизинцем  щелкнула клавишей. Компьютер взбодрился, открыл рабочий стол и заурчал чуть громче.  Отыскала мышкой  файл «Пароли».  Нашла нужный  и… Очки сползли  на самый кончик носа…  Как  в сказке, прямо на ее глазах, пароль от входа в соцсеть  стал   меняться  на другой. Вместо букв и цифр возникло слово: «Искушение». Ирма бросила бутерброд на блюдце и в тихом шоке уставилась в  экран, как будто из него вот-вот должен был  вынырнуть либо дравид, либо средневековый рыцарь, либо дракон в  переливах кобальтовых тонов. Прошло несколько минут. Ничего не случалось. Никто не показывался.  Может быть вирус? Просканировала компьютер. Две «охранные» программы утверждали: «Угроз нет».  Она отправилась в соцсеть. Со словом «Искушение» не пропустили.  Общежитие с названием «В контакте» легко не сдавалось. Вернувшись назад,  Ирма задумалась. Старый пароль наизусть не помнила. Поэтому смело нажав на удаление странички с вопросом: «Сохранить?» — Решительно ответила: «Нет!». Волшебный пароль «Искушение» сгинул в небытие, обнажив  прежний нетронутым.  Дела… Так что же это было накануне Нового года? Неужели то самое, сказочное?

   Продолжать сочинять  текст  нового романа уже не хотелось. Наверное,  муза,  не менее любопытная, чем  Ирма, полетела вслед за компьютерно-сказочным приключением.  Сама писательница  тоже незамедлительно побежала бы  следом, но …  Как?  Оставалось позавтракать остывающим какао и  все еще аппетитно выглядевшим бутербродом с докторской колбасой. 


   Несколько дней было тихо. Но где-то там, на втором плане, который называют женской интуицией, она чувствовала, что в ее компьютере поселился Некто. Это не пугало, но раздражало.  Как известно, незваный гость – хуже оккупанта. Ноут, в котором хранилась вся ценная информация, был для хакера совершенно недоступен. А вот комп? К нему  до кучи,  добавлялись  четыре сотовых телефона, оснащенных по полной… 

  Она просмотрела все свои файлы,  разбросанные на рабочем столе.  Здесь  лежала пыль Мерлина. Сколько лет в них никто не заглядывал?  И вдруг, к вящему ужасу, Ирма  нашла  папку со сканами личных документов, в том числе и паспорта. Стало  очевидным: нужно что-то срочно предпринимать.

   Следователь в районном отделении милиции был  человеком мало эмоциональным и последовательным. Он с интересом  разглядывал   даму, которая рассказывала ему новогоднюю сказку про вскрытый хакером компьютер и утечку личной информации.

   — Пишите заявление.

Спокойно глядя поверх очков, он протянул листок бумаги и ручку.

   — Точно укажите, копии каких именно документов могли быть скопированы хакером.

Ирма, используя весь свой писательский навык, четко, но образно изложила ситуацию. Валерий Сергеевич, так звали следователя, внимательно прочел текст, улыбнулся впервые за их  встречу, и чуть насмешливо добавил:

   — А вы и впрямь – писатель. Будем проверять. А компьютер  наш сотрудник обследует. Когда удобно?

   — Сейчас.

  Он попросил ее выйти в коридор, а сам с кем-то долго разговаривал по телефону. Сквозь закрытую дверь она слышала  глухое: «Бу-бу-бу…». Потом дверь открылась и он сообщил:

   — Вам позвонят.




    И точно. Позвонили  на следующий день.

    В квартиру вошел мужчина средних лет, среднего роста, средней комплекции. Один из тех, кого, встретив на улице во второй раз, не узнаешь или просто не обратишь внимания. И куртка на нем была серая и костюм серый, только тоном потемнее.

   — Ботинки можно не снимать, —  сказала Ирма после тщательной проверки удостоверения.

   — Куда  пройти?

   — Ваш пациент здесь, — она жестом показала  комнату, в которой обретался оккупированный  компьютер.

Глеб, так звали спеца, окинул взглядом комнату, а потом опять вернулся к наружным шкафам, где дремали белые новые провода на фоне древней масляной краски ядовито-зеленого цвета. Скорее всего, шкафы не перекрашивали  со времен революции. Вернувшись назад, он сел за компьютерный стол и попросил Ирму его не отвлекать.

   Любопытство и любознательность – профессиональные качества любого писателя, даже вполне заурядного. Сколько раз, забывая о собственной безопасности, пишущие встревали в ситуации весьма неординарные.  Но это не обучало и не останавливало. В поисках сюжета, интересных фактов, в желании изучать людей, жизнь, взаимосвязь  и последовательность событий, они подвергали себя риску, даже  не думая об этом. Ирма была готова на все, чтобы наблюдая за работой  спеца  поживиться новой информацией.  Она уже не думала о раздражении, нарушенном личном пространстве, ей было интересно само расследование. Дух охотника за фактами, чтобы потом описать их в романе или рассказе,  разгорался в ее воображении не на шутку.

    — Как интересно, — Глеб обернулся в сторону открытой двери в комнату спустя пару часов.

    — Да?

Ирма влетела к нему, радуясь даже самой малой возможности  поучаствовать в раскопках.

   — У вашего маньяка весьма любопытный характер. Предсказуемый. Любитель эффектов, так сказать, с синдромом цирковой лошади. Рисуется, как все истероиды.  Но, как все маньяки, предпочитает это делать кулуарно.  Противоречие – его слабость.

Она вытаращила глаза. Маньяк? Виртуальный? Истероид? Как интересно!

   — А давайте я вас чаем напою. У меня слоенные язычки есть и докторская колбаса.

   — А давайте, — Глеб улыбнулся, — я вам еще кое-что расскажу.





   — Маньяки сраму не имут, — сказал Глеб отхлебывая черный чай с ароматом бергамота.

   — О, это я хорошо знаю, — поддакнула Ирма, нарезая колбасу тонкими кружочками и аккуратно выкладывая её на белый хлеб с маслом.

   — Это откуда такие познания в психиатрии? – Глеб вопросительно сузил глаза.

Она мельком взглянула на него, но не спешила отвечать.

   Может быть, от горячего чая, а может быть, оттого, что его тут прикормили и обогрели, спец выглядел почти счастливым. Бутерброды тоже появились на тарелочке с золотым ободком весьма кстати, а ,уж, слоенные язычки, посыпанные сахарной пудрой, завершили гостеприимный кулинарный беспредел.

   Ирма ждала, когда мужчина насытится  и станет готовым к беседе. Глеб же думал: стоит или не стоит рассказывать даме то, что обнаружил в ее домашнем компе. Он в который раз озадачился, но не находил ответа на вопрос:  почему порядочные и добрые люди попадают в лапы ко всякой дряни? И почему эти отморозки не переводятся, а множатся и множатся, как грязь в отхожих местах? Ну, да, именно потому, что сраму не имут… И еще потому, что душа чернее сажи. А еще… Еще он думал, что наступает время, когда все выглядит как перевертыш. Чистое и хорошее обмазывают грязью, грязь восхваляют, как добродетель, откровенную мерзость рядят в красивые и лживые наряды, да морочат голову, не умеющим думать самостоятельно. Все кругом нацелено на то, чтобы люди разучились думать… Насмотрелся он подлости нечеловеческой за время работы… Ох, насмотрелся…

   Ирма тоже молчала, прихлебывая из чашки с вензелем слегка остывший чай. Молчала и думала о том, что писатели чем-то похожи на детективов-программистов, потому что по жизни тоже занимаются раскопками того, на что обычные люди и внимания не обратят. Какой-то обмылок прицепился к ней… Разве что?..  Она тряхнула головой, отгоняя прилипшую мысль… Среди ее окружения их было всего трое. Именно таких: истероидов с повадками маньяков в кулуарном исполнении. То ли злоба грызла  изнутри, то ли зависть, то ли страх… Кто их разберет? Нужно будет Соньке посоветовать написать книгу про лечение интернет-маньяков. Она улыбнулась, вспомнив подругу. Чтобы та сказала? И вдруг рассмеялась. Глеб посмотрел на нее с интересом. С чего бы веселится? Поводов-то нет.

   — Анекдот вспомнили? –  спросил отодвигая пустую тарелку в сторону.

   — Да вот думаю, что за гадость завелась у меня в рабочем инструменте.  Ноут – это, действительно, серьезно. Там материал ой-ой.  Но к нему доступа нет. Знаете, сегодняшний беспредел дисциплинирует.  А комп, бедный, трудится на моем писательском поприще с утра до вечера, вот и  докопались до бедолаги. Жаль мне его. Сами понимаете, соратник, можно сказать, робот домашний. Он у меня пустой почти. Только папку с документами забыла удалить вовремя. Поэтому и сдалась в ваши охраняющие руки. Да и то – раньше нужно было. Я же понимала, что вокруг эта нежить  кружит. Все надеялась, что одумается. Но вы правы – такие сраму не имут. Живут вне человеческой морали, хоть и стремятся предстать перед всеми борцами за  идеалы. А идеалы-то липовые.

   — Знаете, Ирма, вас кто-то боготворит до ненависти. Еще в детстве слышал поговорку: «Есть – убил бы, а нет – купил бы».

   — О, — засмеялась она, — таких вокруг изобилие. Сейчас вообще очень редко можно встретить человеческое отношение к  самым близким, а к дальним – тем более.

И вдруг огорошила вопросом:

   — Глеб, это фишинг? Тот самый однообразный кошмаринг от недоумков-вымогателей?

Он внимательно посмотрел в лицо  женщине, которая удивляла.  Надо же?

   — Теперь пришла моя очередь вас хвалить. Вы и впрямь – умница.  Да, фишинг, но не только.

   — Так и думала. А вы знаете, что отличает психически больных людей от здоровых?

   — Догадываюсь. А вы?

   — Их не остановить. Они находят в этих садистских играх особое удовольствие.

   — А вам нравятся сумасшедшие гении? — Спросил он вдруг вполне серьезно.

Она ответила не сразу. Немного подумала и уверенным голосом сказала:

   — Теперь нет. Они забирают радость  жизни, как дементоры от Гарри Поттера. Знаете, моя подруга – врач. Добрый и отзывчивый человек, которую долгое время доканывает один из так называемых «пациентов». Он себя больным не считает, как, впрочем, многие из них.  Мне  ее жалко, потому что именно по доброте душевной она не торопится  дать ему сдачи. А надо бы. Иногда после встряски мозга ведь что-то меняется. Я слышала, что некоторые даже выздоравливают. Хотя в выздоровление этого экземпляра я не верю. Скорее всего он отыщет следующую ступеньку падения.

Глеб улыбнулся. Ирма ему нравилась.

  — Он не может остановиться. И мне пришлось спросить ее, зачем она так терпеливо себя ведет?

  — И что же вы получили в ответ?

  — То, что люди маньяческого склада провоцируют своих жертв, порой, неосознанно. Их больной мозг так мыслит и чувствует.  А потом добавила:  это всего лишь вызов благоразумию врача.  Но я-то не врач. И миндальничать не собираюсь. Меня его мысленные конвульсии не вдохновляют. Не остановится – посажу.

   — А знаете что, Ирма, я приглашаю Вас в субботу на концерт.

Она посмотрела на него с любопытством. И Глеб вдруг отчетливо понял, чем  так зацепила его эта женщина: она никогда не будет принадлежать никому, если не полюбит по-настоящему. А такие любят не раз в квартал, как сегодня принято. Самоуверенная, насмешливая, сильная, умная… Попавшая в руки полному… Товарищ майор, будьте гуманнее, давайте без резких выражений. Карфаген должен быть разрушен. И он его разрушит.


Ирма писала в электронный дневник. Не то, чтобы это вошло в ежедневную привычку, ей так легче думалось.  История с хакерами и забавляла, и возмущала. Злила  их предсказуемой  волчьей алчностью, желанием сорвать любым способом не ими заработанное. Выводили из себя  бандитские способы сбора информации. Да и многое другое. Все-таки она терпеть не могла тьму в  ее подлых проявлениях.  А забавляло?  Ограниченность мышления, которую они в себе не осознавали. Стремление отбирать чужое любыми способами —  очень сужает кругозор. Это похоже на то, как лось, наметив  цель, идет к ней, сшибая рогами все, что растет по бокам. Он просто не замечает ни кустов, ни мелких деревьев… Рвется напролом. Не от непобедимой жажды разрушений. Просто от такого внутреннего устроения. Но в жизни человеческой ломать  — не лучший способ наладить дипломатические отношения с реальностью. Разрушители  не обучены ни договариваться, ни строить. Всех умений хватает только на поломать, с корнем вырвать и о последствиях забыть. Ирма в который раз упрекнула себя в том, что, не закончив  юридический факультет, сбежала в литературный институт. Что может исправить ее писанина? Как повлиять на бездумие виртуальных бандитов?  Они же книжек не читают и призывов к очеловечиванию не слушают. Сонька…  Та бы пожалела, поохала. Ей по штату положено  за убогими с душевно-мозговой изломанностью  надзирать. Врачи и маньяков считают  проблемным  отклонением от нормы и пытаются спасать их от них же самих. Наивные…  Но она, Ирма, на этот бред не поддастся. С попустительства добреньких расплодилось столько обессмыслено пустых жизней. Как там? Пошить костюм с отливом и в Ялту? Вот-вот. Какие нехитрые желания. А как выживать остальным, на которых эти обмылки охотятся? Поддерживает одна лишь вера в то, что рано или поздно скачок в сознании человечества все-таки произойдет. И тогда даже  не гуманоиды на Земле станут жить без страха перед «величием» гуманоидов.  Растения, животные, рыбы, птицы да не сгинут с лица земли до этого времени! Они по-настоящему страдают оттого, что    их  используют, а не любят. Эксплуататоры во все века не берегут эксплуатируемых. И последствия душевного вандализма их не волнуют. Ирма вспомнила, как писала рассказ о брошенной на даче собаке, потому что та ослабела от старости и хозяева решили не тратить деньги на укол в ветлечебнице или неудобные  похороны в городе. Она снова ощутила глубокое, не проходящее чувство  вины за «человечность» в бесчеловечном исполнении. Вымрем, как мамонты, если не станем людьми.  Было стыдно за штампы: даже в дневнике делать подобное не желательно. Конечно, комп не редактор. Стерпит и возбухать не станет. Но уговоры писательскую совесть не смягчили. И она по обыкновению правила саму себя, словно готовила дневниковые записи к изданию. Смешно!

   Спустя час, изрядно выговорившись, — блоки все стерпят —  Ирма позвонила Глебу.

   — Доброго дня. Докладываю, товарищ майор, ваша защита работает. Никаких фантасмагорий! А вот с телефонами – облом.  Да, поняла, не захожу никуда, только звоню. Есть отдать все телефоны на проверку!

   Обиженная бандитами дама улыбнулась: весьма приятно сидеть за бруствером из айтишников. Как-то бодрит!

   Никогда не знаешь, где и с кем познакомишься. Было бы счастье, да несчастье помогло. Глеб проявился в ее жизни именно благодаря аферам мошенников, прикормившихся в сети.  А  сегодня уже суббота, вечерний концерт и передача телефонов в качестве улик для изучения. Покупать пятый айфон, как-то не комильфо. Но, скорее всего,  придется. Непонятно, когда вернут те, что изымают.

   Подошла к входу театра Сатиры и сразу увидела пунктуального майора. Вот и правильно, что пришла в джинсах и украсила себя только новыми пиджаком и сумочкой. Он был точно таким же, как в первый день знакомства: серым и незаметным. По крайней мере, внешнего диссонанса не будет.

   — Привет! Что сегодня лицезреем?

   — Привет! Кошмар на улице Лурсин.

   — А то нам в жизни кошмаров не хватает.

Ирма не скрывала хорошего настроения, но этот зануда даже не удостоил ответом.

   В фойе сверкало весело и празднично, люди торопились  быстро раздеться, потому что первый звонок уже предупредил: пора в зал! Глеб забрал у Ирмы пальто, сдал  в гардероб вместе со своей курткой и потащил отыскивать их места в партере. Чудак он! Но забавный. Она никак не могла отнестись серьезно ни к его званию, ни к тому чем он занимался. Ей казалось, что мошенников в сети становилось все больше и больше. И возникал вопрос: почему не удается остановить пугающую тенденцию? Ведь в реальной жизни как-то научились справляться с бандитами.

   Спектакль и впрямь удался веселым да к тому же  с детективным уклоном. Прямо как в жизни Ирмы: и смех, и слезы. А сам Ланглюме чем-то напомнил одного из маньяков в её истории с фишингом. Одним словом, французский водевиль в русской интерпретации. Извилистый сюжет сквозь тонированное стекло личных иллюзий, юмор пуганых ворон – прикольное сочетание   и тут, и там.


 Ирма  иногда хранила на ресурсах Проза.ру и Стихи.ру некоторые из своих произведений. Было обещано соблюдение авторского права и она этому верила. Но хакер-инкогнито начал создавать фейковые странички и здесь. Если она не обращала на них внимания и не шла в гости по ссылке, то эти же странички тут же исчезали. То ли хакер  был начинающим, а, может быть, просто не понимал, с кем имел дело, рассчитывая на писательскую рассеянность и невнимание? Как сказал  майор Глеб?

   — Устанавливаем. Может сидеть в Сибири и портить людям жизнь.

Конечно, может. А мотив? Обязательно должен быть мотив. Деньги? Если он не полный  идиот, то давно понял бы, исследовав ее компьютер, что денег он в нем не найдет никогда. Так же, как и компрометирующую ее информацию. Вопрос: чего он хочет? Если не денег и не информации, которую, опять же можно продать за деньги, то что? Издергать? Вряд ли. Он бы лучше потратил свое время на поиски более лакомых кусков. Месть?  Тогда, это, скорее всего, женщина. Какой-то слишком бабский почерк. Мелочно-кусачий, иезуитски провинциальный. Вопрос вопросов. Либо это пацан, который только осваивает фишинг? Мстящие любовники отменяются по причине их отсутствия. Нет… Все-таки остается маньяк… Или маньячка…

   Ирма решила позвонить Соньке и рассказать все, как есть. Она предполагала, что та затеет душеспасительную беседу. Но это вечное тихое радостное спокойствие, в котором пребывала подруга-докторша, действовало, как лекарство. Ирма в трудных случаях всегда прописывала себе флакончик успокоительного «Соня».

   Она уселась на ласковую плюшевую подстилку дивана, спиной прислонилась к подушке, включила боковой свет и … Телефон запел сам.

   — Да, Сонь. Привет! Я только что собиралась тебе звонить. Как ты?

Голосом-бальзамом, предназначенным лечить  трудно заживающие ранения промурлыкали:

   — Привет, как  поживаешь, любимая радость моя?

И тут Ирма почувствовала, как у нее что-то защипало в носу, в горле, а потом само собой вдруг выступили слезы, злые, колючие. Она смахнула их туго сжатым кулачком, стараясь ответить без опоздания:

   — Как всегда, замечательно! А ты?

   — Зеленый лук развожу на подоконнике с помощью водяных пузыриков…

Конечно! Больше в этой жизни и заняться нечем! Только в пузырики играть!

   — И как? Разводится?

   — Ты знаешь, такой лохматенький, зеленый, как ирокез у молодого индейца.

Ирма решила запомнить про ирокез. Авось пригодится когда-нибудь для прозы.

   — И это все? А кроме лука, который косит под индейца, есть хоть что-то в твоей богатой событиями жизни?

    — Скоро  Крещение. Вот собираемся к проруби.

    — Сонь, ты что рехнулась? И не думай даже. Я к тебе в больницу ходить не буду, когда уляжешься на койку с пневмонией.

    — Я за компанию. Медсестры наши молодые собрались. Там отец Николай служит. Его черед по расписанию. И мне радостно с ними побыть.

Ага, и лук с собой захвати на закуску после сугрева. Вот ведь послал Бог подругу. Внутреннее ворчание не угомонялось. Но плакать она расхотела. Все-таки Сонька очень эффективное лекарство.

   — Ирочка, ты ничего не хочешь мне рассказать?

Опять это дурацкое Ирочка вместо шикарного — Ирма!

   — Вообще-то хочу. Но ты сразу же начнешь мне говорить всякую ерунду про милосердие, принятие. Я слушать все твои глупости уже не могу. Жду подсказки вполне обычной, из реального мира реальных людей и взаимоотношений. Вот скажи, маньяки это, действительно, опасно? Или больше придумывают?

Она ответила сразу и не раздумывая:

   — Да. Если ты серьезно, то очень опасно. А почему спросила?

   — Хорошо. Тогда второй вопрос: как определить мотив маньяка?

Пауза затянулась…

   — В двух словах не скажешь. Подобное поведение – это аномалия, в некотором смысле цикличность. Но мотивы могут различаться и довольно сильно.

   — А если маньяк проявляет настойчивость и храбрость?

   — Настойчивость понятна. –  Соня никогда не торопилась, рассуждая вслух. —  А храбрость? Вообще-то маньяки не храбрецы. Не любят света софитов, если пользоваться твоими метафорами, скрытны. Но в их решительной смелости можно разглядеть мотив: это обезумевший страх.

Словно сковородкой по голове. Всегда так… Ирма выдохнула… Так значит, это именно тот человек, который по каким-то причинам боится её? Теплее…  Она знает что-то такое или у нее есть в предметном варианте нечто, что сводит его с ума?…  Боязнь раскрытия?  Необходимость контроля за ней с целью обезопасить себя? Информация,  как личное жизнесохранение?

    — Алло… Ты куда пропала?

    — Сонь, я не пропала. Просто ты попала в точку. Кажется, что в точку.

    — Ирочка, а ты не хотела бы со мной съездить на Крещение в гости к батюшке?

Только этого не хватало! Но сама не зная почему, вдруг ответила:

    — Хорошо, поедем.


Утром Ирма заехала в Колобовский переулок, чтобы забрать Соньку, которая позвала её с собой  к «проруби». Странное это занятие – в ледяную воду  нырять зимой. Как объясняла Сонька, Христос вошел в воды Иордана и  собой освятил всю воду на земле. А значит,  стой себе под душем и здоровей. В прорубь-то зачем? Но из любви к  подруге Ирма терпела её православные  странности.

   Та набрала с собой три пятилитровые фляжки для воды, сумки с полотенцами и подарками для батюшки. Еле донесли до машины в четыре руки.

   — Сонь, вроде как Новый год и Рождество закончились, а ты все Дедом Морозом работаешь?

   — Да у меня не получилось встретиться с отцом Николаем на праздниках. Он служил и  был занят. А сегодня, если ты захочешь, мы можем его довезти обратно до монастыря.

   — А долго ждать? У меня дела.

   — Если тебе некогда, то уедешь. Я вызову такси.

   Такси… Ирма в который раз подумала, что подруга вьет из нее веревки. Никогда ничему не сопротивляется, еще и поблагодарит, если откажут. Счастливый характер.  В тех случаях, когда Ирма лезла в драку, Сонька просила прощения, даже если была ни в чем не виновата.

   Река жила близко,  сразу за городом. В эту зиму лед не встал. Поэтому «прорубь» звучало весьма условно.  Доехали быстро. Народу собралось немного, человек тридцать. Похоже, что большая часть уже побывала в воде, переоделась и согревалась горячим чаем из термосов.

   По новым, сколоченным к празднику Крещения деревянным ступенькам, в воду заходила молодая женщина с девочкой на руках. Ирма ахнула, хорошо, что тихо, не в полный голос.

   — Совсем ума лишилась. Куда органы опеки смотрят?

Соня не ответила. Пошла к батюшке под благословение и осталась стоять среди обступивших его  прихожан.

   Ирма внимательно всматривалась в лицо отца Николая, но на некотором расстоянии, близко решила не подходить. Она  старалась запомнить каждую черточку. Пригодится для какого-нибудь очередного романа. На вид батюшке было лет пятьдесят-пятьдесят пять. Он не худ и не упитан. Достаточно высок, с хорошим и ровным цветом лица, без желтизны и изнуренности. Одежда, которую Сонька называла облачением, смотрелась органично, возможно, потому, что была подобрана по размеру. А, может быть, просто шла ему? Он не выглядел улыбчивым, но и строгим не казался. Ирма пыталась подобрать слово, которое исчерпывало бы первое впечатление. В мыслях постоянно пробегало —  «ровный». Да, именно так. Ровный. Или выровненный. Неспешная речь, неторопливые движения, внимательный взгляд…  Максимальное выражение радости, которое он себе позволял, – улыбка. Но она была особенной… Про такую пишут: озаряющая. Руки  вели себя спокойно, он не жестикулировал, не размахивал ими в разные стороны, короче, не помогал себе, как это делают эмоциональные  итальянцы.  Глядя на отца Николая, Ирма ощущала покой.  Интеллект? Да, присутствовал несомненно… Ораторские возможности?  Говорил он мало и  больше слушал. Монах  не отстранялся от людей, но   дистанция ощущалась. И ровность… Необычно…

   Писательница тряхнула головой, пытаясь освободиться от гипноза неизвестных и странно воздействующих энергий. Женщина с девочкой уже переоделись. Малышка, раскрасневшаяся, в розовой шубке и белых валеночках с удовольствием пила дымящийся чай и радостно  улыбалась. Ее мама стояла рядом и подливала в маленькую кружку горячее молоко… Какое-то путешествие в иную реальность…  Нарочно не придумаешь…

   Ирма чувствовала себя довольно странно. Она словно вынырнула из пространства, взбаламученного  хакером, майором Глебом, неустройством. Там шла охота и жизнь дымилась в испарениях преступлений и наказаний. А тут, на реке, обретался покой, тишина, радость на лицах людей… И батюшка… В какой-то момент она поняла, что все пространство кружится именно вокруг него. Выйди за границу и опять попадешь туда, где нужно работать локтями, расталкивая остальных, чтобы выжить. А тут, как в охраняемой зоне. Сонька что-то говорила про благодать. Интересное слово. Нужно посмотреть в Википедии.

   Час на реке  пролетел незаметно. Они втроем возвращались в город на машине Ирмы,  до такси дело не дошло.  Сонька попросила подругу рассказать отцу Николаю свою историю. От руля не сбежишь… А, собственно,  почему бы и не рассказать? И она во всех подробностях, словно репетируя вслух сюжет нового романа, поведала монаху эту  стрёмную историю. Батюшка слушал внимательно. Он не мешал рассказу, не комментировал, не задал ни одного вопроса.

   Подъехав к монастырю и выгрузив содержимое багажника, Ирма решила помочь  Соньке донести подарки. Они втроем зашли на территорию монастыря. Тот же  покой, который жил  на реке, словно обнял  за плечи. Город шумел за кирпичной высокой стеной, а тут особенно тихо и … благодатно. До конца не понимая,  что означает это слово,  внутренней писательской интуицией Ирма поняла, что именно оно и подходит к описанию незнакомого доселе пространства. Точно попадает в цель.

   — Ирина, — батюшка обратился к ней перед тем, как уйти. – Вы не слишком огорчайтесь, если  кто-то злоумышлял против вас. Вот увидите, Господь все устроит. Это не столько вам урок, сколько  ему, обидчику вашему. Посмотрите на  происходящее с другой стороны: бывает, что нас командируют в жизнь другого человека для того, чтобы он с вашей помощью что-то понял.  И ради этого приходится  пострадать. В каком-то смысле – это жертвенный подвиг  вашей души. А вот как он использует полученный опыт, какие выводы сделает для себя, глядя на вас, попавшую под колеса его страстей, —  это вопрос вопросов. Вы все сделали, что могли, пострадав невинно. Теперь его черед – отвечать перед Богом. Простите и молитесь за него.

И благословив их с Сонькой, переступил порог и прикрыл за собой дверь, на которой значилось: «Братский корпус».




   — Глеб?

Ирма обрадовалась, что телефон снова заработал. Все утро она провозилась со шнурами, выясняя,  аккумулятор вышел из строя или  умерла зарядка. Пожалев деньги на пятый айфон, она решила реанимировать побывавшего в море, но пролеченного старого друга. Телефон, вышедший на пенсию, прятался от писательской неуёмности в дальнем углу ящика компьютерного стола. И, по началу, был весьма недоволен возвратом к службе. Но, кажется, смирился и начал трудиться.

   — Да, я. Вы чем заняты сегодня вечером?

Очень хотелось ответить, что ничем. Но она обещала заехать к Соньке. Подруга, овдовев очень давно, неожиданно для всех вышла замуж год назад. Муж  летал по командировкам. И Ирма предпочитала свои набеги в его отсутствие.

   — Я занята именно сегодня и именно вечером, — сказала она неохотно. – Как мои дела?  Вы знаете, Глеб, кажется, мне угрожают. В соцсети пишут всякую хрень, сплетни за спиной, посты размещают на своих страничках, словно в ответ на мои. Схватишь паранойю и не заметишь как.

   — Мы все видим. И фейковые странички, сотворенные специально под вас и галиматью, которой вас пытаются донимать. Не читайте и не тратьте свои нервы. Удаляйте в черный список при первом же подозрении. Кого нужно оставить, мы скажем. Ирма, просто живите и радуйтесь. Мы у вас за спиной.

   — И еще, знаете, кажется, и друзьям моим достается.

   — Всех мы не спасем. – Глеб явно улыбнулся. – Но результаты вас очень удивят. Не всякий, кто другом себя называет – друг. Вы же писатель и психологию людей знаете не хуже меня.

   — Да, уж, лучше бы была стоматологом.

   — Ну, чем это лучше? Там свои тараканы. Я вам буду звонить. Телефоны пока вернуть не можем. Файлы МФЦ восстановлены.  Хорошо, что в компе не оказалось ссылок на другие ваши счета. Вы не расслабляйтесь. Все храните в ноуте. И никуда его с собой не таскайте.

   — Да, уж… Подумать страшно. Хорошо, Глеб, я все поняла. Теперь  храню  в бумажном варианте. И больше гаджетам не доверяю.

   — Ну, Ирма, давайте без фанатизма.

Отбой… Глеб был надежным. Это главное. Поэтому она могла спокойно заняться тем, что происходило с ней самой в последние дни.

   Зачем она ехала к Соньке? Поговорить. Что-то поменялось внутри после  Крещения. Нет, конечно, верующими так быстро не становятся, но… Почему внутри ноет под ложечкой? Что особенного сказал ей отец Николай? Да ничего! Она сама зрелый и опытный в жизни человек… Но ныло. Так бывает, когда тебе показывают: почувствуй разницу. На одной стороне пространства пляшут хакеры, адепты демонического мира пугают, обвиняют, требуют, провоцируют, издеваются… И не понимают, что невооруженным взглядом видны, как насильники и воры.  А на другой стороне пространства спокойный и ровный отец Николай, Сонька,  ее большая и очень крепкая семья, где один за всех и все за одного… У них какие-то свои праздники, эзопов язык, непонятный простым смертным, купания эти зимние… Может быть, с ее душой, с душой Ирмы, происходит какое-то внутреннее распятие? За две руки между светом и тьмой? Но у души рук нет… Наверное, нет… Писательская привычка в поиске точных слов…


   Теплая Сонька, в клетчатых домашних тапочках и синем домашнем платье в белый горошек, украшенным каким-то патриархальным  воротничком с  кружавчиками. Ни тебе туфель на шпильке, ни макияжа под ночные улицы окраин Парижа. Пахнет в доме компотом из сухофруктов и простой выпечкой. Кошка и чихуашка, довольные жизнью, живут на одном диване в обнимку. А ведь был арабо-израильский конфликт. Ругались друг с другом — шерсть летела. Незаметно ужились, подружились. Сейчас вскочили и вьются возле ног – гостя приветствуют.   В горшках на подоконнике – лето в январе. Цветет все, что вообще умеет цвести.

   Достаточно одной минуты, чтобы понять: здесь можно спрятаться и вылечиться от картечной дроби  неприятностей, что беснуются за дверью. И как ей, подруге, это удается?

   — Ты мой руки шариком, он такой чудесный! Мне пациентка подарила. Для особых случаев берегу.

   «Особый случай» крутил в руках маленький мылкий мячик с тонким ароматом фиалок и чувствовал, как  кожа на руках расправляется и  начинает дышать, словно после глицерина.

   — Я для тебя кексики с изюмом напекла, как ты любишь. Но могу супчиком накормить из цветной капусты и куриной котлеткой. Будешь?

   — Сонь, а у тебя есть квашеная капуста?

   — А как же?

Подруга извлекла из холодильника веселую желтую кастрюльку в цветочек. Как же любила Ирма эту нехитрую Сонькину закуску. Сколько раз пыталась сотворить нечто похожее. Как бы ни так!

    — И котлету давай. Супчик не  буду.

И зачем Сонька вышла замуж? Что ей не жилось?  Конечно, Андрей – человек хороший, надежный. Они с Глебом в этом смысле похожи. Но ведь Сонька настолько сама выровнена и самодостаточна…

    Котлета мягкая, с большим количеством провернутого лука – пышная… Компот, как в детстве, кексы… Ирма была готова заурчать. Куда там ее бутербродам с докторской колбасой…



   — А теперь выкладывай.

Сонька села на большой диван. На Ирму  глядели ласковые глаза — темный янтарь с золотыми блестками… Доброта материнская… Всепонимающая и всепрощающая… И Ирма разревелась. Подруга  подошла к ней, обняла и стала молча гладить по голове. Ни одного слова не проронив, лечебным молчанием и какой-то особой нежностью она потихоньку остановила слезный водопад.  Ирма пришла в себя. Она рассказала, как долго ее мучают в сетях, как она не может дописать роман, хотя сроки поджимают,но  она им всем покажет, пусть знают наших!..

   — Не устала толкаться локтями? – спросила ее Соня.

   — А ты предлагаешь сдаться?

   — Ирма, ну кому сдаваться? О чем ты? Виртуальный мир, виртуальные герои, нереальные аккаунты, придуманное счастье и горе. Писательский мир может свести с ума, если не понимать разницу между мечтами, фантазиями и реальностью.

   — Помнишь, что сказал отец Николай?

   — Конечно, помню. Он пригласил тебя в совершенно иной мир. Туда, где люди не издеваются, не травят друг друга.  А учатся любить. Не словами. Что слова? Любовь — это всегда поступки. Любовь никогда не причиняет боль. Просто пойми это. И если ты встречаешься с любой разновидностью боли в твою сторону – это не про любовь. Это про болезнь. Помнишь? Цитирую: «Сказать можно все, что угодно. Не всему же нужно верить». Пусть говорят о тебе, что угодно. Они , говорящие, сами обижены, сами измучены если не другими, то самими собой. Пусть сводят сплетни за твоей спиной. Будь выше всего этого, шли им лучики любви, а потом забудь. – Соня улыбнулась. – Я сегодня цитирую все, что только могу вспомнить. А то скажешь, что поучаю.

   — Поучай, — грустно отозвалась Ирма. – В реальности получается, что я заигралась в весь этот виртуальный морок. Знаешь, Сонь, из меня радость выпили.

   — Вот видишь! Ты же сама все понимаешь.

   — Слушай, вчера написала стихи в поддержку одного паренька. Похоже, ему тоже достается. Так представляешь, даже в этом усмотрели повод для осуждения.

   — Все?

   — Нет, ну, конечно, не все. Мой сенсей рецензией отозвался. Не о стихах, обо мне. И потеплело.

   — Так вот и оставь в своей жизни пока тех, с кем радуешься. Нельзя в израненном состоянии больных и битых тянуть. И им не поможешь и сама сломаешься. Ты выздоравливай сначала.

   Она подошла к книжной полке и достала в зеленом переплете  небольшого формата сборник.

   — Почитаешь?

Ирма прочла: «Путь ко спасению». Феофан Затворник.


 Десять раз за день, встретившись с доброкачественной и злокачественной агрессией в метро, в магазине и в подъезде собственного дома, Ирма  словно вспомнила:  деструктивное поведение обитает не только в виртуальном пространстве. Она с удивлением отметила, что до некоторого времени вообще не обращала внимания на поведение других людей. Кричат и кричат себе. Толкнули…  И что? Наступили на ногу и не извинились? И ладно…  Но, вдруг, откуда ни возьмись, сама очутилась в плену у  гиперчувствительности. С чего бы?

   Странный человек ехал с ней в лифте. Огромный, плохо вымытый и грозный. Он вышел этажом ниже, встал в лестничном пролете и замер, так никуда и не позвонив. Можно было предположить, что у него  в кармане лежала связка ключей. Но  открывать ими дверь он не торопился. Ирма сквозняком прошмыгнула к себе, закрыла входную дверь сразу на два врезных замка. А потом услышала тяжелые шаги, поднимавшегося по лестнице великана. Она посмотрела в глазок на двери. Здоровяк шел к ее квартире. И… Пальцем зажал глазок. Любительница детективов отпрянула назад, с ужасом уставившись на ручку, которую явно пытались провернуть со стороны лестничной площадки.

   — Глеб, крикнула она в полный голос, — вызывай полицию, нам вскрывают дверь!

Конечно, никакого Глеба в квартире не было, но ведь кого-то нужно было позвать на помощь. На площадке за дверью все стихло, потом послышались быстрые удаляющиеся шаги, гул вызванного лифта.  Спустя десять минут полной тишины Ирма потихоньку приоткрыла дверь: глазок залеплен жвачкой, а замок снаружи  испачкан какой-то белой массой. Жуть с ружьем!

    Быстро вернувшись в квартиру, она сбросила сапожки, снова произвела все манипуляции с замками и вынула из сумки сотовый. Майор был вне доступа.  Почему, когда мужчина действительно нужен, его, как правило, не оказывается рядом?  Еще раз набрала номер – результат тот же. Сонька? Как всегда, в стремных ситуациях, всплывало в памяти имя волшебницы-подруги. Нет. Не стоит ее волновать по пустякам. Телефон зазвонил сам:

    — Ирочка, привет! У тебя все в порядке?

    — Сонь, ты все-таки ясновидящая.

И Ирма рассказала подруге, что произошло.

    — Никуда не выходи. Я буду у тебя через час.

    — Сонь, я Глеба дождусь. Ты не паникуй. И потом в одно и то же место дважды не стреляют.  До связи.

    —  В субботу возвращается Андрюша из очередной командировки. – Спокойно сказала подруга, словно не слышала ни одного протестного слова. —  Продержимся. Скорее всего, мы тебя заберем к себе.  А сейчас, если будет хоть намек на угрозу,  тут же вызывай полицию.  Жди. Я приеду ровно через час с ночевкой.

    —  А твои зверюшки?

    —  Оставлю корм и воду. До завтра с ними ничего не случится. И не спорь.




    Ночь прошла без приключений. Утром  Сонька ушла на работу.  Ирма осталась дома, твердо пообещав никуда не выходить.

    Серию статей, которые она обязалась написать в течение двух недель, требовалось отдать в редакцию еще вчера. Ни одна из них не была написана. Не потому что надоело творить по заказу, в конце концов у каждого профессионала наступает период усталости от ремесла, а потому что прежнее понимание того как устроен мир никуда не делось,  новое же  казалось туманным и призрачным, но не отброшенным за ненадобностью. А как писать изнутри мерцающего состояния? Вот, например, новомодное слово «абьюзер» — красивое и в некотором роде фонетически инопланетное. Требовалась статья на эту тему. Но та суть, что скрывалась за ним, известна от сотворения мира. «Абьюзер» в переводе на русский язык – это  такой человек, который позволяет себе совершать насилие, выходя за допустимые рамки поведения. Сегодня мы сталкиваемся с подобным практически ежедневно.  Другое дело, что отношение к этому явлению  у каждого человека своё. И потому всякий раз, когда она начинала писать статью про абьюзеров, снова и снова приходила к исходной точке – к личному выбору.  Как ни крути, как не пытайся умствовать, но он существовал… Предать или нет, простить или мстить, любить или ненавидеть, доверять или подозревать…  И нашим и вашим категорически не получалось. Это было не про максимализм, как она думала раньше. Новое мировосприятие больше походило на осознанность и взрослость. На выбор света или тьмы. Серый тон ей больше не подходил. Ластик  Мёбиуса стирал привычный взгляд на мир. Все написанные статьи про толерантность, принятие, свободу личности и далее,  туманили  главное: перед каждым человеком раз и навсегда ставился выбор. Налево пойдешь… Направо пойдешь… Конечно, можно лгать, этого сейчас навалом. Конечно, можно списывать на незнание, на незрелость, да на что угодно… Но выбор жил и плевать ему хотелось на изощренность человеческого ума и адвокатские хитросплетения, придуманные лишь для того, чтобы запутать и увести в небытие. Выбор возникал  каждую минуту, складывался в дни, месяцы, годы, в жизнь. И по конечному результату определял путь здесь и в вечности.

   Ну, вот, опять… В который раз  ушла от темы… Итак,  абьюзер – это…  В каком-то смысле  —  Иудушка Головлев… А дальше-то что? Люди в, подавляющем большинстве, вряд ли изберут его для подражания. Но…

   Запел скайп…

   На экране возник нетленный образ зам.зав. редакцией. И началось! Ирма безответно слушала про то, как она виновата в развале Римской империи и землетрясениях на островах Тихого океана в доледниковый период. Список ее личных провинностей был настолько обширным, что запоминать его в хронологической последовательности означало  —  выучить историю, начиная с  кайнозойской эры.

   — Когда? –  Грохотал голос босса-Зевса…

   — Завтра, —  успокаивала его  Ирма, не доверяя самой себе…

Наконец, громы и молнии стихли на какое-то время…

   Белизна в ворде напоминала долгожданный снег потерявшейся зимы и ждала мыслей зашифрованных в буквы…  Именно сейчас можно было писать откровенную ерунду или ту правду, к которой не все готовы в том числе и зам. зав… И она выбрала…



 Ну и день… Ждала снега, думала, что полугодовое межсезонье влияет на голову шефа. Снег, наконец,  выпал, а голова на место не встала.

   Ирма кровожадно разглядывала большую палку, которой зам.зав ездил по шторам то раздвигая их, то сдвигая. «Ростом не вышел», —  ехидничали подчиненные. Вот бы по башке этой палкой! Что он так орет? Аж, уши в трубочку!

   — Вы себе отдаете отчет в том, что мне тут понаписали? Хотите, чтобы нас уволили и заодно журнал прикрыли? Вы давно исповедуете фашистскую идеологию? Я догадывался, что весь этот ваш феминизм ничем здоровым не кончится…

   — «О, если б я знал, что смерть этой птицы причинит тебе горе,
 я съел бы её целиком»… – Процитировала она себе под нос монолог кота от Жака Превера.

   — Что-что? Бормотанье, а не членораздельная речь всегда выливается в безответственную статью!

Дальше  слушать не обязательно, дабы не совершить преступления, убийства, например.  Выпуская пар, Сергей Сергеевич бегал   кругами.  Пока он их  нарезал серпантином слов вокруг  нервно ожидавшей конца шоу  Ирмы, той  можно было не суетиться. Включаться  потребуется, когда замолчит. И что его прорвало? Ничего особенного она не сказала. Попыталась назвать вещи своими именами. Исключительно в рамках свободы слова.  Если мир захлебывается в насилии, то это нужно как-то исправлять.  Отмена смертной казни ухудшила ситуацию, значит, ее нужно возвращать в особо тяжких случаях.  Она невесело усмехнулась, представив реакцию подруги… Да, уж… О её свирепости  Сонька, похоже, догадывалась, но предложение о возобновлении смертной казни  для тихого доктора явно ассоциировалось бы с Армагеддоном.

   Ситуацию,  на короткое время,  спас начальник отдела по работе с молодежью. Он притащил какие-то папки, файлы, говорил о согласовании, «утрясании, уминании»  (и что там еще?)…  Тыкал пальцем в небо и, понижая голос, шипел, что главный их в порошок сотрет, если… Прямо по «Тройке» Стругацких. Надо бы перечитать.

   — Срочно в номер! – рявкнул зам. зав. Вернул все материалы по молодежи  представителю молодежи и только потом  снова уставился  на притихшую Ирму.  – Так вот: мало того, что вы самочинно сдвинули все  сроки, еще и не весь перечень статей закончили. В итоге в номер пускать нечего. Мне что прикажете делать?  Рекламу чая выкладывать по сорок пятому разу?

   — Знаете, что, Сергей Сергеевич, даже обидно, что вы постоянно напоминаете о свободах, а сами…

   — Что сами? – Перебил ее передразнивающий тенор  с элементами издевки. – Надо же понимать, в какое время живем! Надо же представлять с какими трудностями имеем дело! Вы что вообразили, что можно за одно столетие пережить три революции и процветать? Страну пожалейте, если меня вам не жалко.

Дождалась! Загнул! Это он – ей! Это она страну не жалеет! Демагог! Палка  стояла в метре от Ирмы… Только бы удержаться! С большим внутренним  усилием взяла себя в руки и протянула Сергею Сергеевичу экземпляр следующей статьи.

   — А это что? Мой инфаркт?! Или пощадите?

   — Это из подмосковной теплицы об урожае огурцов.

   — И что у нас с урожаем?!

   — Стабильно.

   — Оставьте все, что принесли. Я вас вызову. И не вздумайте убегать из редакции. Сидите и работайте.

   — Есть!

Ирма резко вышла из кабинета пока тот не передумал. Секретарь Лена Степина поливала цветы.

   — Я, уж, собиралась вызывать спецназ.

   — Обошлись своими силами.

   — Ирмочка, не бери в голову. Первый раз, что ли?

   — Когда-нибудь он станет последним. Слушай, Лен, убери из кабинета палку. Очень волнует. Прямо так и хочется…

Не окончив фразы «свободный» журналист вылетела в коридор…

   Внутри все клокотало. Подруга называла это вспыльчивостью. Ирма терпеть не могла унизительно позорное качество своего характера: профессиональный журналист должен быть  всегда ровен и слегка циничен. А она только что собиралась прихлопнуть палкой для штор Сергея Сергеевича. Ей, будто в реальности, во всех подробностях виделся его большой портрет в фойе с траурной лентой, цветы и некролог, который, наверняка заставят писать её же. И тут она расстарается, используя весь свой неукротимый талант. Это не про огурцы в теплицах писать!  Все зарыдают от силы эпитетов, которыми она наградит своего шефа! То, что к моменту написания некролога полиция захочет иметь преступного журналиста в камере предварительного заключения, ей как-то не приходило в голову.  Она мстительно сочиняла текст, не упуская самой невзрачной  детали из их совместных мучений по службе.

   Нервно выхватив из пачки сигарету, Ирма вышла на улицу прямо в пиджаке, не накинув пальто. Сырой и промозглый ветер довольно быстро остудил спину и пыл. Телефон!.. Как же хорошо без него!

   — Это Глеб.

   — Я догадалась. Товарищ майор, сейчас и вам достанется! Мне нужна была помощь, но до вас невозможно дозвониться. Меня, можно сказать, чуть не прикончили в собственной квартире.

   — Что? – Ошарашенный голос Глеба не лукавил.

И ей пришлось во всех подробностях рассказывать о своем приключении.

   — Идиот, отпетый идиот, — отозвался следователь голосом,  полным растерянности.   — Все дело в том, что это мой добровольный помощник.  Необходимо было отбыть по службе из города и я оставил его приглядывать за вами. Простите, перестарался.

   — В следующий раз выбирайте себе помощников ростом поменьше и весом поубористей.  Вашу глыбу частного сыска видно с орбитальной станции, а не только в ста шагах от наблюдаемого.

   — Ирма, у меня для вас есть хорошие новости. Мы вычислили маньяка.

Она вяло поблагодарила Глеба, потому что вся энергия выданная на этот день как-то разом улетучилась. Такое случается, когда не контролируешь  эмоции. Единственное желание – поспать –  исполнить  в ближайшие часы не удастся, потому как за ней осталась последняя заказанная зам.зав. статья о психологических особенностях мошенников. Авантюрный склад ума не всегда подарок судьбы.

   Она медленно, нога за ногу, потащилась в кабинет…


  Как-то неожиданно быстро определился конец этой мистической истории, в которой компьютер, сведенный с ума хакером, стал причиной изменений в личной жизни целой группы людей.

    В старину на Руси спрашивали: «К добру или к худу?» Как тут ответить? Наверное, поживем – посмотрим…  Может быть, в этой точке закончится круг событий, похожих на сказку, а, может быть, только начнутся новые приключения? Жизнь покажет.

    Глеб и Ирма шли по влажному асфальту набережной. Утки, непонятно откуда взявшиеся в московском  феврале, ворчливо крякая, перекрыли им дорогу.  Они будто напоминали людям: пора кормить. И, конечно, получили свое. Батон, предназначенный для ужина и завтрака, был щедро отдан в птичью столовую.

   — Сонька в курсе моих проблем в инете, — рассказывала Глебу Ирма, отщипывая небольшие кусочки мякиша и кидая их толстому селезню, — она как-то очень спокойно отнеслась к мучительной для меня ситуации, будто знала, что весь виртуальный фейк не что иное, как пинок, полученный мной для серьезных изменений в жизни. Вы знаете, что она мне советует?

   — Откуда мне знать, Ирма?

   — Сделать писательский перерыв и отправиться в командировку на Алтай с кедрами пообниматься. Говорит полегчает… Вот обдумываю.

   — А она с вами поехать не хочет?

   — Нет. У нее муж – синхронный переводчик с японского. Летает туда-сюда. Видятся редко. Она свою жизнь подстраивает теперь под его расписание.

   — А почему только теперь?

   — Так она же замуж вышла всего год назад. Я не понимаю смысла в этом странном браке. Было похоже на побег от чего-то или кого-то… Да какая теперь разница? Я ее спрашивала тогда, зачем? Она сказала, что это замужество было нужно ему намного больше, чем ей.

   — И все?

   — И все. А дальше – уход в сторону при каждом новом вопросе. Иногда  я думаю, что внутри нее живет тайна, в которую двери закрыты абсолютно всем. Вот, посмотрите.

Она вынула из сумочки журнал с эмблемой змеи и чаши — медицинский. Открыла на середине и протянула Глебу.

   — Читайте!

Он увидел абзац подчеркнутый простым карандашом:

» — Почему мы не можем дать человеку ту любовь, о которой он нас просит?   
  — Потому что мы отдаем только то, что в нас есть.  Мы – разные и чувствуем по-разному.  Попытка   дать то,  чего в нас нет,  превращается   в обман.
  — Обман?   Любовь же есть.
  — Но она ведь не та, о которой он нас просит. Не так ли? Разве  любовь можно подвести под    стандарт?
  — И что же делать?
  — А вы как думаете?».

 Стряхнув с ладоней крошки, Ирма повернулась к Глебу:

   — Вот такая она, моя Сонька. Не надоела бабская галиматья?

   — Вас бы ко мне внештатным слушателем  на допрос. Вот там галиматья высшего пилотажа.  А то, о чем вы рассказываете – новое и в каком-то смысле сказочное что ли.

   Глеб и Ирма  направились в сторону Крымского моста. Он думал о том, что работа, отнимавшая у него все время, сужала жизненный кругозор. Вещи, о которых рассказывала писательница, казались ему не совсем понятными да и странными.  А Ирма размышляла о том, что этот «серенький» с виду следователь повлиял на ее представление о правоохранительных органах: похоже, не все там солдофоны и взяточники. А есть те, которым не наплевать на проблемы рядовых граждан. И это грело…

   — Странная у вас подруга, — наконец, нарушил молчание Глеб.

   — Да, странная… От слова странница. Мне иногда кажется, что она села не на тот космический экспресс и зарулила к нам совершенно случайно. Сидит и ждет возвращения, а попутно ирокез у лука выращивает и от себя отщипывает кусочки ради общего блага. Вы правы – странная. Когда я кипятилась в связи с этой компьютерной историей и хотела порвать хакера на мелкие кусочки да развеять по ветру,  она мне спокойно так, будто мимоходом, сказала: «- А  ты все пытаешься бесов перевоспитывать? Это так же бессмысленно, как носить воду в ведре с пробитым дном».

Глеб даже приостановился. Ну и ну…

   — Еще процитировать?

И он, неожиданно для себя попросил:

   — Да, если можно.

   — Конечно, можно. Она говорит, что дело не в том, кто прав, а кто пребывает в заблуждении. Дело в самой истине, которая не нуждается в подтверждении и вполне себе может обойтись без людей.  А вот люди без нее могут ли? Да много чего она говорит между кормлением кошки и собаки, умыванием цветов, вытиранием пыли… Иногда мне хочется дать ей по голове чем-нибудь не слишком травматическим, а, порой, просто сесть рядом и послушать тишину этой странной нездешней души. Такие вот дела, товарищ майор.

   — Ирма, я вас провожу до дома?

Она затянула паузу. Словно решала для себя: отношения могут стать центром ее жизни и отменить все до того значимое или нет?  Для нее важным оставалось «нет».

   — А вы что собственно делаете в данный момент, Глеб?

   — Кажется, я за вами ухаживаю.

Ну, спасибо тебе, хакер, за не планируемую услугу.

   — Какое старомодное, но приятное словосочетание. Хорошо. Провожайте.



   Утром Ирма сидела в редакции и писала два текста: заявление  на очередной отпуск не использованный с 2015 года и объявление о продаже…

   Получалось смешно: «Продается компьютер с маньяком внутри»…





«Как в темную и глубокую ночь дует какой-нибудь жестокий ветер и приводит в движение, смятение и сотрясение все растения и семена: так и человек,… пребывая в ночи и во тьме, страшно дующим ветром греха приводится в колебание, сотрясение и движение; у него в смятении вся природа, душа, помыслы его и ум… (преп. Макарий Великий. Духовные беседы. 2:4).

    Глава 1. А ты его люби.

Психотерапевт Юрий Николаевич Кудряков. Из лекций.

    «Сочинять сказки про фантастических героев — дело хорошее, если эти персонажи призывают к добру и созиданию. Откровенно отрицательные герои, типа разбойников с большой дороги, тоже оправдывают свое существование антипримером. Меня волнует другое. Если сам автор серьезно считает себя  кем-то равным Создателю, святому небожителю или Робин Гуду (не метафорично, а на самом деле),то,  безусловно, это уже диагноз. Пока человечество не шагнуло в космос, палаты были переполнены Наполеонами и Цезарями. Для врача нет никакой разницы между героями маний. Не ловитесь. Маниакальные синдромы сто лет назад и сегодня имеют один и тот же ярко выраженный характер».



    Нас четыре подруги. Три – вполне современные и успешные.  Наверное, меня им когда-то дали в нагрузку, как это делали  в годы перестройки  в отделах  заказов.

    Рита, к которой я ехала сегодня, занимала руководящую должность в  одной из известных московских клиник.  Ольга – в своей частной  компании  ваяла  зубные протезы  для населения.  Аллочка…  Ох,  уж, эта третья подруга… Будучи очень известным стилистом, она вдруг решила переквалифицироваться в кулинары и довольно долго занималась приготовлением  многоярусных  свадебных тортов. Но потом  это ей надоело.   Экстерном закончила  художественный институт,  превратившись во вполне приличного   живописца.   Правда, и это ей тоже надоело.  Сейчас она, кажется, уже что-то лепит:  толи кукол, толи керамические горшки.  И лишь я одна болталась между ними  с  немодной профессией  психотерапевта, интуитивно догадываясь, что и мне пора куда-нибудь  «слинять».  Больных становилось все больше, а сил у меня все меньше.

    По выходным мы собирались на даче у Риты.  Оттаивали  в обществе друг друга, гуляли в лесу, мололи всякий вздор за вечерним  чаем, ходили в гости к соседям,  дегустировали изюмное вино и  бессовестно, не считая калории, поглощали  очередной торт-шедевр, который пекла Аллочка в своей неповторимой манере. А потом? Потом мы всю неделю питались салатами до следующих выходных.

    Но на этот раз мы с Ритой, похоже,  останемся  вдвоем, потому что к Аллочке,  ожидаемо,   спустился с неба очередной роман, а  Ольга решила  превратить субботы  в  рабочие дни.  Доходы населения   в последнее время падали. И требовалось повышать производительность труда за счет выходных.

    Выйдя из электрички, я  шла   по центру  просторной  дороги,  укрытой накатанным снегом,  в сторону  новомодного   поселка. По правую сторону от меня тянулись высокие заборы, сплошь утыканные видеокамерами.  По  левую  —   тихо и сонно отдыхал до весны сосновый бор.   Пройдя половину пути, я  заметила на дорожке  у лесной обочины   странного человека, который без шапки, в распахнутой настежь  ветхой синей куртке  устроил из своей вытянутой руки кормушку. Синички с аппетитом пользовались этой необычной столовой, а я, удивленная, тихо остановилась в метрах пяти от них, чтобы собою не испортить эту обеденную идиллию.  Он говорил им что-то тихо и замысловато, прерывал себя смехом, топотал валенками, словно вот-вот готовился плясать вприсядку.

    «Мой», — отчего-то подумалось в самом начале. Но чем больше я наблюдала за ним,  тем более интуитивно чувствовала  неуверенность в  поставленном  «диагнозе».

    Очевидно,  птицы закончили обед  и стали разлетаться,  а он, повернувшись ко мне,  достал из кармана  смешную шапку с помпоном, сделал реверанс средневекового мушкетера, одел ее несуразно, боком, и чуть хриплым голосом провозгласил:

    — Кланяюсь вашей очевидности.

Кажется, все-таки «мой».

    — И вам здравствуйте. Не замерзли?

Он   прищурился, подошел ближе и внимательно заглянул   мне в глаза.

    — Ух, ты! —  Вскрикнул   и затопал валенками, — мой, не мой…  Ничей! Свободный!

Мои ноги сделались ватными. Но лицо выдержало. Я стащила  с рук варежки  и протянула ему:

    —  Отогрейте, а то отморозите.

Он схватил  рукавички, засунул их за пазуху, повеселел и вдруг запел совсем неожиданно:

    — Терпел Моисей, терпел  Елисей, терпел Илья, потерплю и я.

И, повторяя эти слова снова и снова, повернулся, шагнул  в глубину леса и быстро скрылся из глаз.

    «Жива и ладно», — вздохнула я  с облегчением и пошла к дому Риты.

    Она стояла в ожидании на высоком пороге и, похоже, меня не видела.  Лишь когда я подошла к воротам видеокамера доложила и меня впустили.

    — Привет, Солнышко в мороз,  а я тебя высматриваю, высматриваю.  Увидела белый шар, который катился по дороге. Но не вспомнила, что с новой  шубкой ты меня еще не познакомила.  Зачем тебе белая? Марко… И вообще, ты что это Снегурочкой вырядилась, красавица моя?

Я знала, что  на это щебетание можно было вовсе  не отвечать. Разделась и подошла к камину. Как хорошо!

    — А у нас новости! – Риту распирало желание тут же вывалить на мою голову  всю информацию.  – У нас теперь есть свой  деревенский сумасшедший.  Знаешь, забавный такой, говорун. Я тебя и высматривала, чтобы он не испугал ненароком.

    — Испугал.

    — Так и знала!   Поди,  сама на рожон полезла?

    — Да нет. Стояла и смотрела, как он синиц с ладони кормил. Завораживает.

    — Это еще что! У Владимира Сергеевича, ну,  у того, с Нефтегаза, собака убежала. Кавказская овчарка, представляешь? Весь поселок на ушах стоял. Сторожевая, лютая. Так этот «хоббит» ее за загривок привел и сказал хозяину, что с ней в лесу гулять нужно, хоть иногда. Сказал, что собаки тоже скучают без красоты. А когда Владимир Сергеевич спросил, чем может его отблагодарить, то он ответил: «А ты люби ее». И ничего не взял. Представляешь?

    — А где он живет?

    — Понятия не имею.

    — Погоди. Зима, холод, у него руки почти обморожены. Как же так?

    — Ну, начинается. Забери его в свою клинику,  или в городскую квартиру. Отмой, пролечи, одень и пропиши. Все, как обычно, ничего не меняется! Спасай на свою голову!

    — Зачем? Ему и на воле хорошо.  Он не сумасшедший.

    — Да-а-а? Ты уверена?  Блаженный или юродивый?

    — Не уверена.  У тебя пшено есть? Я забыла.

    — Кашку сварить с изюмчиком?

    — Запарить. Завтра пойду птиц кормить.

    — Так им так можно насыпать.

    — Нет. Сырым пшеном птиц не кормят.

Уже лежа в кровати в обнимку с томиком любимого Бунина  и поглядывая в окно ежилась…   Где он там? Как?

    Отоспавшись за всю неделю, только к десяти утра выползла  в гостиную.  Рита сидела за компьютером  и работала.  У них  истории болезни стали виртуальными.  Вскоре и у нас начнутся те же перемены.

    — Если кофе остыл, я не виновата, а пшено разбухло, чуть из кастрюли не вывалилось.

    —  Спасибо. Выпью  чай и пойду к птичкам.

Она кивнула головой  и снова  «ушла  в  истории».

    Свою новую шубу решила поберечь. Надела старую, с проплешинами,  Ритину.  Добавила  валенки и, замотав голову пуховым платком, отправилась в лес.  Какая-то большая черно-серая птица очень похожая на дятла, но без красной шапочки на голове  ползала по деревьям, выбирая из коры насекомых, и периодически  жалобно и заунывно плакала.  Я отправилась к той полянке, где вчера встретила этого «не знаю кого», похожего на «хоббита».  Но его там не было. Притоптав снег поплотнее, высыпала кашу тонким слоем  и отошла в сторону. Дважды приглашать не пришлось: вся компания появилась тут же.

    — А ты что же  с руки-то их не кормишь? — Услышала я за спиной знакомый голос.

 Врачи меня поймут: спину нужно защищать и я резко развернулась к нему лицом.  Он усмехнулся, словно прочитал мои мысли.

    — Руку дай.

На протянутую руку насыпал мелкие кусочки замороженного сала.

    — Иди, не бойся. Щекотно, а ты потерпи.

И я испытала настоящий, ни с чем не сравнимый,  пароксизм удовольствия. Синички, смело клевали с руки. Он стоял рядом и весело притоптывал, как вчера.

    — А почему они не боятся? — Спросила я его шепотом.

    — А потому что ты их любишь, — ответил он просто и громко.

А потом  вдруг спросил, огорошив, и пристально глядя в глаза:

    — А меня ты любишь?

В голове пронеслось:  ЭГО  ребенка просит внимания. Я отогнала эту мысль и честно ответила:

    — Не знаю.

    — То-то и оно. Кабы знала, то не боялась бы  твоя спина. Да, ладно, чего уж там…

А потом вытащил из-за пазухи мои варежки.

    — Ты руки-то обуй, застудишься.

    — А вы?

    — А я – привычный.  У докторши живешь, значит? Она хорошая, добрая. Ты поживи тут недельку, а то приедешь к выходным, а меня-то и нет…
Я внимательно посмотрела в его глаза: серьезные, вдумчивые, мудрые.  Нет. Не «мой».

    — Конечно не  «твой», —  повторил он следом.

    — Вы мысли читаете? – Задала я вопрос, глупее которого было трудно что-либо придумать.

   Он не ответил.

    — Все теперь в Церковь ходят, — неожиданно сказал он. – Да что толку? Ты вот ходишь?

    — Да.

    — А скажи мне, есть там любовь меж вами, как Бог заповедал?

Я задумалась.

    — И да, и нет.

    — Отчего так?

    — Бед  у людей много.

    — Горе, как море. Чем глубже лезешь, тем больше погружаешься. Нет. Назови другую причину.

    — Люди стараются любить, но это дар.  Не  всем дается.

Он вздохнул.

    — Опять глупость. У всех этот дар есть,  — сказал  уверенно и пошел в сторону дороги. – Пойдем, чаю мне горячего нальешь?

    — И накормлю, пойдемте.

    Рита  почти не удивилась. Только строгим голосом  велела руки помыть. Мы прошли на кухню. Я спросила его: ест ли он мясо?  Ответ был:  с меня картохи довольно будет.  Сварила картошку,  дала к ней сметану. Съел. Выпил горячий чай и стал собираться на выход.

    — Посидите, погрейтесь.

    — Не холодно. Помнишь  псалмопевца Давида?

Как это — помнишь? Я что, должна быть с ним лично знакома?

    — Забыла, — сказал он и огорчился. —  Ты вспомни: никто не умел любить, как он.  Любить ради Любви.

А  когда я закрывала за ним  ворота, добавил:

    — Обработай дихлофосом сад своего сердца и выгони оттуда всех паразитов. Сердце любит чистоту и истину.

Ушел.

    Вечером я позвонила  начальству  и  взяла  три  из двадцати отгулов, которые у меня накопились за год.

    В воскресенье он не приходил.  Вечером Рита уехала  на городскую квартиру. Завтра начиналась трудовая неделя. Я осталась в доме одна.

   Утром, в понедельник, когда я в очередной раз пошла кормить птичек, неожиданно услышала громкий рев из дома  Владимира Сергеевича,  расположенного  как раз напротив тропинки к лесной столовой.  Ревела Маришка, его внучка. Я бросила кастрюлю на снег и  побежала на крик.  Няня  прыгала вокруг девочки с пузырьком зеленки.

    — Детка, попадет инфекция, давай еще немного,  — уговаривала она ребенка, пытаясь помазать расцарапанную ручку.

«Хоббит»  стоял в стороне и наблюдал всю картину в целом.

    — Что случилось, Вера Николаевна?

    — Здравствуйте, Софья Андреевна! Тюпа Маришке всю руку изодрал. Надо бы ранки обработать, а она не дает. — И обращаясь к девочке, добавила, —  пусть у котика болит, а у тебя все пройдет!

    — Да что же это за слова такие глупые! – Неожиданно вступил в разговор «Хоббит».

Он подошел к девочке и присел на корточки.

    — За что он тебя исцарапал?

    — Ни за что!

    — Так не бывает. Ты во что с ним играла?

    — В больницу. Я ему уколы делала. И еще живот бинтовала после операции.

Я не смогла сдержать улыбки. Бедный  Тюпа!

    — Видать сильно бинтом перетянула. Ему больно стало. Ты врачевать-то где выучилась? – Спросил совершенно серьезно.

    — А нигде. Чего учиться-то? Я всегда дедушке  пальцы бинтую.

    — Одно дело пальцы, а другое – живот. Разница!  Дай-ка.

Он взял пузырек с зеленкой из рук няни и сказал:

    — Я сейчас мазать буду и дуть. Больно не будет. Сама увидишь.

Слезы, которые стояли в ясных серых глазах выкатились на щеку  Маришки, намочили  ресницы и больше не показывались.  Замазав все царапины, он отдал назад зеленку. Весело посмотрел в растерянные глаза няни, поднял  девочку  со снега, отряхнул  и  приказным  тоном  добавил:

    — Пойдем за кастрюлей в лес. Эта растеряха ее  в снег  обронила. Одни убытки  с ней. Непорядок.

Няня попыталась сотворить протестующий жест, но я вмешалась:

    — Вера Николаевна, не волнуйтесь. Прослежу. Номер моего сотового вы знаете.

Она кивнула и вернулась в дом.

   После «спасения» кастрюли я позвала  их  в гости.

    — Блинами вас накормлю.

Он кисло скривился.

    — Вот пристала. На что мне твои блины, если ты меня не любишь?

Маришка внимательно посмотрела на нас, потом, дернув его за рукав,  позвала:

    — Пойдем. У нее вкусные блины. Я ела. Она нам варение  даст,  малиновое, пойдем.

    — А на что оно мне? Только в зубах застрянет…

Вздохнул, но послушался и неохотно  пошел вслед за нами по тропинке.

    — Ты вот думаешь, что накормив и напоив меня, утешила?  —  Спросил он, наевшись блинов и выпив две кружки чая с молоком.  – Зачем ты всегда  делаешь одно и то же? Вот еще куртку возьмись мне зашивать. С тебя станется.  Хватит уже.

    — Что хватит?

    — Сама знаешь. Ты дихлофос-то купила?

    — Зачем?

Он вскочил, суетливо выбежал в прихожую, быстро надел куртку и, убегая, крикнул:

    — Что же ты такая непонятливая! Ведь сказал же!

    — А знаешь, что он мне в ухо прошептал  про Тюпу?  — спросила Маришка.

    — Нет.

    — Он сказал: пусть поцарапал, а ты его люби. Вот. Пойду домой. Тюпу любить.

Я  отправилась  провожать. Ранние зимние сумерки отчего-то казались розовыми, снег медленно  падал большими хлопьями… «Хоббита» нигде не было.  Где он ночует?

    Перед сном  просмотрела проповеди схиархимандрита Кирилла. Он писал,  ссылаясь  на тринадцатую главу Первого послания к Коринфянам, в которой апостол Павел воспел гимн христианской любви:

« Любовь долготерпит – то есть сносит любые неприятности, напрасные наветы, оскорбления, не мстит и не поддается гневу. Любовь милосердствует. То есть терпит все неприятности от других, сама же не причиняет никому никакого зла. Боль другого принимает  как свою, помогает, утешает, успокаивает. И не устает до тех пор, пока скорбящий не утешится. Любовь не завидует. Ничему: ни чужим дарованиям, ни таланту, ни успеху в чем бы то ни было. Любовь не желает быть счастливой в одиночестве, а ищет блага для всех. Любовь не превозносится.  То есть  избегает заносчивости, непорядочности, неблагоразумия. Духовная любовь от всего этого свободна.  Любовь не гордится. Никогда не думает, что достойна иметь что-то лучшее, большее,  чем у других. И сколько бы добрых дел ни совершал человек, он всегда будет считать, что ничего особенного он в своей жизни не совершает.  Любовь не мыслит зла, чужда коварству. Она не способна видеть зла в других. Все прощает, покрывает недостатки и немощи, слабости и ошибки, потому что любит. Любовь всему верит без подозрений, без лукавства и на все надеется. Дела нашего целомудрия, постничества, подвижничества – ничто, если творятся без любви».

    Сборник проповедей остался лежать на коленях…

    Я думала или молилась? Путь любви ради Любви, как у Давида… Поклонение Богу из состояния высшей  безусловной формы любви – безграничной, вечной, неизменной… В ней нет страха, страстей… Путь открытого сердца… Путь доверия… Возделывание внутреннего сада… Путь чистоты и правды… Ненасилие…  Свобода… Удивительный Путь…

    Во вторник, придя в птичью столовую, я заметила, что от нее в лес было расчищено много дорожек. Они лучиками уходили в чащу,  и были похожи на рисунок солнышка, которое так любят рисовать дети. Первая, самая нетерпеливая синичка села мне на плечо.

    — Добрый день, милая, сейчас.

Она вспорхнула, а я начала рассыпать кашу, перемешанную с крошечными кусочками сала.

    Пока птички ели я рассматривала прочищенные дорожки. Понятно, чьих рук дело. Не понятно – для чего.  Он появился на одной из них, обходя широкий ствол старого дуба.

    — Здравствуйте!

Не обращая внимания на мое приветствие, достал из кармана шнурок. На нем болтались то ли два плоских камешка, то ли  стеклышка.  Зеленого и желтого цвета.
    — Это мне?

    — А то кому же?

    — Зачем?

    — Носи пока, может, потом поймешь.

    — Спасибо.  А зачем столько дорожек?

    — А это я тебе Солнышко нарисовал,  чтобы ты, наконец, выбрала  —  по которому лучу  пойдешь. Сразу-то по всем не осилишь.  Никто не сможет. Один выбрать придется.

    — Куда пойду?

В кармане  завибрировал телефон. Звонили из отделения.

    — Софья Андреевна!

 Голос принадлежал старшей сестре Наташе.

    — Что случилось?

    — Фролов с пятницы отказывается есть, не дает себя побрить, выкинул   снотворное, бродит ночи на пролет по коридору, сестрам покоя нет. Софья Андреевна, Геннадий Львович сказал, что вас  до четверга не будет. Вот я и звоню, может,  хоть на пару часов приедете? Не через вену же его  кормить.

    «Хоббит»  равнодушно счищал снег с валенок, словно его эта ситуация никоем образом не касалась.

    — Наташа, я за городом. Поэтому не смогу приехать тотчас. Буду во второй половине дня.

    — Ой, вот спасибочки, я ему скажу, что вы приедете, может, хоть поест!

    — Ага,  — усмехнулся «Хоббит», — ты ему блинов напеки с малиновым варением, супу навари…

    — Мне было приятно  с вами познакомиться.

    — А мне-то как было приятно…

    — До свидания.

    — И тебе не хворать, — ответил он.

А потом, когда я уже вышла с тропинки на дорогу, крикнул вслед:

    — Ты меня любишь?

Я остановилась на секунду, и вдруг, не понимая, зачем я это делаю, обернулась и ответила:

    — Люблю!

    — Вот теперь другое дело, — засмеялся он.

И, сняв шапку с помпоном, прокричал:

    — Сад береги!

    Я вошла в ординаторскую, когда  все наши уже разошлись по домам. Дежурного врача отозвали в приемное отделение. Надевая халат  и пытаясь спрятать под шапочку волосы, я достала из сумочки шнурок со стеклышками. Зеленое и желтое… Что бы это значило? Послушно надела это «колье» на шею. Вошла Наташа.

    — Софья Андреевна, я его историю болезни вам приготовила. Вы сейчас к нему?

    — Оставь, Наташа, спасибо. Дай мне собраться с мыслями. Полчаса. Кто сегодня дежурит?

    — Олег Георгиевич.

    — Хорошо. Девушка  к Фролову так и не приехала?

    — Нет, конечно. Бросила она его насовсем.  Зачем он ей теперь? Такой…

Она  подошла к двери, обернулась:

    — А мне к нему идти?

    — Иди.

    — А делать-то что?

Я  задумалась на мгновение.

    — Иди и люби его вот здесь.

Показала, приложив  руку к сердцу, под халатом нежным звоном друг об друга ответили стеклышки…




   Глава 2.  Ты нужна ему.

              «Если ты споткнулся или упал, это еще не значит,
                что ты идешь не туда». — Восточная мудрость.

   Вы видели,  как птицы  прячутся от холода  в  лютые  зимы?  Вьюга  срывает  ветви с деревьев,   метель засыпает снегом все щели,  все укрытия,  корма не отыскать, а зиме еще быть и быть…  Вы наблюдали,  как  терпеливо они сносят ледяные дожди? Ночные заморозки?  Вся жизнь птиц – испытание. Но зима – особенно.  Не жизнь. Выживание.  А они не сдаются. И каждый раз, наблюдая за этой  удивительной жаждой и силой жизни,  я  задавала  себе вполне бессмысленный с практической точки зрения, но философский вопрос:  вы встречали хоть одну птицу, которая бы  страдала  депрессией?  Или ипохондрией?  Или убивала себя, не справившись с  тяготами  этого мира?

   Зимой  Рита превращала летнюю террасу в птичью гостиницу. Кто только в ней не ночевал?  И что интересно, обходилось  без внутренних ссор,  разборок, а   отношения выстраивались в строгом соответствии с табелем о рангах. Вороны, конечно, безобразничали, но не так откровенно, как в лесу, воробьи норовили утащить самый лучший и сладкий кусок, синички караулили  брусочки сала, привязанные на веревочки к оконным ручкам. Все были при деле. И каждый раз, по весне  заново ремонтируя террасу, Рита вздыхала:

   — Надо бы стационарные поилки повесить. Хватит уже  с мисками и блюдцами туда-сюда таскаться. И  батарейки  нужно нарастить. Все-таки  зимы опять  становятся холодными.

Мы, подруги, дружно кивали в ответ,  собственноручно  красили  рамы, полы и карнизы.

   Сегодня – понедельник. Я заступала на дежурство с вечера.  И после завтрака торопилась на электричку, чтобы успеть забежать в городскую квартиру.

   — Что у тебя на этой неделе?  В пятницу приедешь? – Рита близоруко прищурилась.

   — Аллочка улетает в Испанию, провожу.   Ольга  из кресла не вылезает, словно одна  вставляет  зубные протезы всей Москве.  К ней нужно знакомых привести.  К тебе —  на выходные,  как обычно. Жди. Все, Ритуся,  мне пора,  дела…

   Она махнула рукой и пошла в дом.  Эту неделю  доктор Маргарита Николаевна  числилась в отпуске.  Вот и славно. Хоть отоспится.

   По ординаторской  гуляла зима, как  в птичьей гостинице. Сестры забыли закрыть фрамугу. Снег  превратился в лужу на полу и начинал таять на подоконнике. Надевая халат, я подумала о том, что совершенно не хочу начинать рабочий день с уборки. Легкомысленно закрыла глаза на беспорядок, затворила  окно  и, усевшись за стол, стала просматривать истории болезней.

   Дверь распахнулась.  На порожке ординаторской  возник  смешной синий агрегат на колесиках.    Непонятно каким образом там  помещались ведра, тряпки, щетки, моющие средства и еще куча всякой ерунды,  которую за собой из кабинета в кабинет  возила наша уборщица. Следом за агрегатом  вплыла  внушительная фигура Капиталины или тети Капы, как ее любовно называл наш главврач.  Тетя Капа была дама во всех отношениях запоминающаяся:  гренадерского сложения,  с  ярким румянцем на полных щеках,  с жесткими и непослушными волосами, которые все время выползали  из под шапочки. Обширный фартук,  походивший  на уменьшенную копию двуспальной простыни и синие резиновые перчатки  до локтя,  дополняли эту живописную картину.

   — Ну, —  мохнатые брови сдвинулись на переносице, —  и чего ж ты тут лужи мне налила?

Голос был под стать фигуре. Я слегка вздрогнула.

   — Это снег. Дистиллированная вода. Чистая.

   — Она у тебя чистая была,  пока с неба летела,  а после приземления  в грязную лужу превратилась.

Резонно. И не поспоришь.

   — Ты вот что, Софья Андревна. Послушай.  Я там тебе внучку привела. На стажировку, значит. С начальством договорилась, — сделала она упреждающий жест. —  Девка у меня без матери и отца росла. Сама знаешь. Мы ее с Иван Иванычем пестовали, как могли.  Теперь ваша очередь настала. Бери ее под свое крыло. Так  Борисыч приказал. Бери, не сомневайся. Девка справная, добрая. Может с чудиной небольшой. Ну, да это делу не помеха.

   Гренадер вдруг как-то ужался, уменьшился. Глаза  обрели просительное выражение, голос потеплел.

   — Она врач?

   — Да, нет, какое там, дитя еще.  Курсы сестринские кончила при  богадельне. Как это у вас называется:  сестра милосердия.  Вот. Рука легкая, уколы делает и не почувствуешь. Специально ее сегодня вечером привела, когда суеты поменьше. В коридоре она. Позвать?

   — Нет,  не нужно. Вы тут убирайтесь, а мы с ней на веранду пойдем.

   В коридоре меня ждала очень маленькая и худенькая девушка, почти девочка.  На ней ладно сидело серенькое в пол  платьице,  голову покрывал белый   платок, похожий на апостольник.   Форма  сестры милосердия.  Понятно.

   — Здравствуйте, — девушка поклонилась.

   — Добрый вечер. Меня зовут Софья Андреевна. А вас?

   — Татьяна.

   — Вот и славно. Пойдемте знакомиться, Танюша.

   Этому с виду ребенку  исполнилось  двадцать лет. Она с отличием  окончила медучилище и собиралась поступать в медицинский институт, чтобы  в дальнейшем специализироваться  в области психиатрии.  Интересно. С чего бы вдруг?

   — Танечка, давайте мы с вами вот как поступим. Сейчас время ужина. Помогите дежурным сестрам накормить больных, посмотрите, как они выполняют назначения. Просто постойте рядом.  А потом, когда  все улягутся спать, мы продолжим разговор. Хорошо?

   — Хорошо.

Я вернулась в ординаторскую.  Капиталина   убралась, как в операционной. Еще и чай мне принесла с булочкой.  Ужин стоял на столе аккуратно прикрытый салфеткой. Я  благодарно улыбнулась:  внутри  несокрушимой и мощной  Капитолины обреталась  трогательная и нежная Капа.

   Вечером, когда в отделении воцарились  тишина и спокойствие, можно было обдумать планы на завтрашний день. Мои мысли в последнюю неделю были заняты Фроловым.  Парень учился в Физтехе.  Месяц назад похоронил мать.  С учебой не справлялся, как и с одиночеством, которое усиливалось оттого, что он замкнулся в себе.  Спрятался  в виртуальную  раковину, закрыл створки, затих, словно  умер.   Нужно было, чтобы он разрешил хоть кому-нибудь   прийти в гости в эту одиночную камеру, но ни на стук, ни на уговоры и предложения пока  не отзывался. Сидел взаперти и молчал, с каждым днем все более и более утрачивая интерес к жизни. Единственный способ взаимодействовать  — вжиться вместе с ним в эту рутину и найти в ней свою потаенную красоту, потом показать ему, а потом попытаться чуть-чуть приоткрыть запертые  двери, чтобы впустить  немного свободного  воздуха, осторожно, микро дозами  и  не напугать.  Не всем  дано выжить в обвалах. Девушка, которая  в первое время  приходила к Фролову,  похоже, от него  отказалась. Поэтому рассчитывать на ее помощь  бесполезно. Я сидела и  думала,  машинально раскрыв книгу Дэниеля Гоулмэна «Эмоциональный интеллект», которую забыл на столе кто-то из коллег.

   «Только управляя нашими мыслями,  мы можем отредактировать фильм нашей жизни».  Неплохо…  «Сомневайтесь во всем, что мешает жить…  и возможно вас удивит мощь, которая скрывается за вашей слабостью»…

   — Софья  Андреевна, — старшая сестра Наташа вошла в ординаторскую, — можно я домой пойду? Сегодня с Фроловым  стажерка посидит. У меня Илюшка с садика вирус притащил, а свекровь  вечно лекарства путает. Можно?

   — Хорошо.  Как Татьяна справляется?

   — Да, вроде, ничего. Я ей велела таблетки разложить. Потом проверила. Она  ни разу не ошиблась. Поживем – увидим.

   — До завтра, Наташа.

   — Спасибочки.

   Следом за старшей сестрой я вышла в коридор. Дверь в палату Фролова была приоткрыта.  Татьяна сидела  у стола  и спокойно, по-домашнему, читала сказку про кота в сапогах.  Кто-то слушал с детским интересом, кто-то уже спал. Фролов отрешенно смотрел в потолок.  Я тихо остановилась за  дверью.

   — А вы знаете, — Татьяна приостановила чтение, —  ведь Шарль Перро не просто так написал о том, что  кот поймал кроликов. Я вот вам сейчас расскажу. Есть такая замечательная земля  на северо-западе Франции. Называется Бретань.   Омывает  ее  с севера Ла-Манш, а с юга Бискайский залив. Там  дуют очень сильные ветра, земля покрыта сопками, сплошь изрытыми  кроличьими норками. Вереск растет. Очень красивое и довольно пустынное место. Так вот  местные коты охотятся на кроликов, как у нас в России на мышей. Представляете? А кролики там маленькие, убегут, спрячутся в норку и не достать их.

Фролов повернулся на бок.

   — Так вот, — продолжала Татьяна, — Люди на зиму оттуда стараются уехать до весны, потому что в зиму там почти не выжить.  Сыро, холодно, ветер с ног сбивает. А кроликам – хоть бы что.  Сидят в своих норках,  тепло им там и уютно.

   — Тепло, — эхом за ней повторил Фролов.

   — Ага, тепло. А живут стайками. Чтобы не скучать в одиночку.

Она не сказала: «Живут семьями». Не задела  больной струны. Я наблюдала:  Фролов  все-таки насторожился.

   — Хорошо. На сегодня достаточно. — Вдруг прервалась Татьяна. —  Вы спите, а завтра я вам дальше почитаю, у сказки интересное продолжение.

   — А ты завтра дежуришь? – Спросил сосед Фролова.

   — Каждый день у вас буду.  Днем  будем лечиться, а вечером сказки читать. Идет?

   —  А то!

Татьяна  легко поднялась со стула, словно вспорхнула.

   — Сестрица, а вот скажи, на улице мороз сегодня? – Сосед Фролова не унимался.

   — Зиме мороз полагается.    — Татьяна улыбнулась.

   — А вот птицы как же? Замерзают на лету? У них же нет нор, как у кроликов?

У Сипунова был очень высокий порог тревожности и неконтролируемого зацикливания. Я ждала, что ответит Татьяна.

   — А вот и есть.  Я смотрела, как птички устраиваются зимой. Поднимается синичка  высоко, а потом камешком в снег падает.  Ей не больно – снег мягкий. И получается от падения глубокая лунка. Она там ночует, спрячет голову под крыло, нахохлится  и  сумерничает до утра.  И мороз, и ветер ей ни по чем.  Так что спите и не тревожьтесь.  У всех есть свои домики. А потом, днем, они опять вместе  летают, корм ищут,  да  новости друг другу рассказывают. Вместе веселее.

   Отлично.  Кажется,  у меня действительно появилась помощница.  Зачёт тебе, сестра милосердия!

   На посту Люба сидела над учебником по фармакологии. Заметив меня, быстро убрала его в стол.

   — Софья Андреевна, Фролова колоть на ночь?

   — Давайте подождем. Он ужин съел?

   — Татьяна его кормила. Спросите у нее. Или  мне спросить?

   — Не нужно. Занимайтесь, Люба.

Она густо покраснела и  виновато  улыбнулась:

   — У меня от этой зубрежки скоро зубы заболят, — пошутила дежурная сестра.

   — Заболят, если вы станете ее отрицать. Зубрежка для будущего врача – обычная рутина. Как для актрисы –  разучивать текст из роли.   Ничего особенного. Зубрите на здоровье.

Она достала учебник и уткнулась в таблицу. В коридоре было тихо. Я вернулась в ординаторскую. Татьяна сидела у окна и смотрела на улицу.

   — Иди домой, Танюша.

   — А можно я с вами подежурю, Софья Андреевна?

   — А выдержишь?

   — Конечно. Хотела про Фролова спросить. Что с ним?

Я протянула ей историю болезни. Она как-то уютно повозилась на стуле, уселась и стала  внимательно читать.

А я  думала о том, как помочь Фролову сделать выбор в сторону жизни.  Как вернуть  вкус к ней, как помочь одолеть страх, который лишил его покоя, подняв с самого  дна  души  разрушающие образы и  пугающие  расстройства. Как в беспросветной мгле  отыскать тропинку счастья и двинуться по ней.  Не хаотично или единовременно, а осознанно и навсегда…

   Спустя час Татьяна отдала мне толстую папку и тихо, но уверенно сказала:

   — В него нужно поверить всем сердцем.

Я не ждала такого умозаключения от  двадцатилетней барышни.  Весьма похвально.  В дверь постучали. Дежурная медсестра доложила:

   — Фролов не спит. Опять бродит по коридору. Уколоть?

   — А можно я с ним поброжу? – Спросила Татьяна.

   — Иди. Люба, я к вам подойду. Ступайте на пост.

Где-то я читала: «Ты нужна ему, потому что без твоей веры в него, он не доживет до утра»…  Не  могу вспомнить… Ай, да девочка… Сама мотивацию отыскала…

   Через некоторое время я вышла в коридор. Там никого не было.  Часы под потолком показывали половину первого ночи. В палате у Фролова свет был выключен.   На фоне окна, на подоконнике, освещенная уличным фонарем,  виднелась маленькая фигурка в белой косынке. Танюша спала, уткнувшись лбом в холодное стекло. Я тихонько разбудила ее,  увела на диван в ординаторскую. Фролов тоже спал. У него на лбу выступила сильная испарина.

   Депрессия, какой бы этиологии она не была, причиняет человеку максимальную боль. Меняется не просто отношение к жизни, но и основные ее инстинкты. И здесь одни антидепрессанты могут не сработать. Необходимо победить пассивность «Я». Это непременное условие. Каждый хочет получить золотую медаль победителя, но не всякий готов трудиться во имя этого. Нужен мотив. Сильный, всепобеждающий, который уже был однажды, когда, проходя через родовые пути, человек входил в этот мир. Он был и никуда не делся, этот инстинкт!  Нужно только  вспомнить о победе и начать действовать, через силу, через боль, через «не хочу»… Не бежать вверх по лестнице успеха, но терпеливо преодолевать ступень за ступенью… И силы обязательно вернуться…

   Утро началось  допросом с пристрастием. Капиталина выясняла, понравилась ли мне ее внучка. Услышав «понравилась» раз десять, она угомонилась и отправилась вместе со своим синим агрегатом «тиранить» всех остальных.

   День выдался обычным, новых поступлений не было.  Татьяна все еще оставалась в отделении. Активно помогала сестрам. В  обед она попросила Фролова помочь ей с тарелками.

   — Виктор, у меня такие руки слабые, не донести мне. Я очень хочу, чтобы вы чуть-чуть мне помогли. Просто поддержите, пожалуйста.

Он нехотя поднялся с кровати. Но не отказал!

   День за днем я наблюдала за тем, как эта, по сути девочка, силой своей веры возвращала к жизни парня, закормленного таблетками, издерганного жизнью, сломленного утратами, сдавшегося внутреннему: «Не быть». День за днем она понемногу увеличивала для него нагрузку. И каждый раз, прося изнутри женской слабости, удваивала его мужскую силу. Она верила в него, как в героя, в тот момент, когда он сам шнуровал кроссовки, умывался, застилал кровать. Выпросила у Борисыча разрешение гулять с ним по часу в день. И однажды я впервые услышала смех Фролова. Выглянула в окно. Они оба сидели в сугробе, по пояс в снегу, и смеялись тому, как Капиталина вместе с сестрой хозяйкой бранились с шофером, который ни в какую не желал везти их в магазин и тратить  казенный  бензин.



   — Ну и что? – спросила  Рита, когда в очередное воскресенье мы вместе пили вечерний чай,  — ты его выписываешь?

   — Через неделю. Я говорила с ректором. Год академки, а потом он закончит учебу.

   На террасе синички все-таки решили выяснить отношение с воробьями.  Мы с Ритой пошли их разнимать. Жизнь продолжалась…




    Глава 3. Дежурство.

                «Боящийся несовершенен в любви». — Евангелие.


    Сегодня, кажется, предстоит спокойное дежурство. Все «мои» спят.  Чтобы не стучать каблучками по плиткам коридора  надеваю  прямо на туфли  валенки  Капиталины, набрасываю на плечи  пальто и иду на улицу.  Небольшой сад при больнице  в снежных декорациях.  Резкое повышение температуры после тридцатиградусного мороза  в  рождественскую  ночь,  не спасло дорожки от «реагента». Черные полосы, усыпанные белой крошкой,   испортили  прелесть   зимней  сказки.  Стараюсь гулять по кромке: здесь меньше влаги. Не тут-то было.  Валенки тяжелеют и  я понимаю, что удовольствие от ночной прогулки  в который раз  испортило очередное изобретение  цивилизации.  Иду обратно в ординаторскую, оставляя на полу  огромные грязные следы.  Достанется мне утром от Капиталины.

   Тихо.  Слышно, как тикают часы над дверью…  Думаю… Конечно, о «своих».  В третьей палате  спит Юрий Сергеевич. Удивительный человек. Чего в нем больше? Желания быть первым или  страха не соответствовать призовому месту?  Два раза его бросала жена.  Потому что, как ей казалось, он зарабатывал меньше, чем мог. В результате – инфаркт в сорок лет, потом второй  в  пятьдесят.  Теперь он не может заработать и половину той суммы, которая бы  ее устраивала.  В ответ  у  него начала развиваться стойкая  депрессия.  Третьего инфаркта его бедное сердце уже не вынесет.  Когда я попыталась с ней поговорить, то услышала  довольно резкое и безапелляционное:

  —  Мой муж – лодырь.  Он всю жизнь был занят только собой.  А на мне  держался весь дом. Я и голова, и шея, и все остальное.

Прискорбно. За долгие годы работы я поняла, что лечить, чаще всего, нужно не только попавшего ко мне пациента,  а  всю семью в целом. Но как?  Если члены этой семьи в данный момент  чувствуют себя правыми и здоровыми?  Как  объяснить  Татьяне Сергеевне, что  в слова «мой муж – лодырь»,  она  вкладывала особый смысл: «он меня не любит».  Ведь если бы любил – зарабатывал, делал бы все, чтобы его жена  радовалась жизни…  Как объяснить ей, что даже если  бы он стал  нефтяным магнатом, она обязательно нашла бы причину его нелюбви к ней?  Потому что страх, что ее не любят,  жил  в ней самой?  Как  донести до  Юрия Сергеевича, что  человека любят не за что-то,  а просто потому, что по-другому не могут?  Что ему, мужчине,  нужно перестать «заслуживать»  признание?  Как  справиться с его страхом:  быть выгнанным из дома в третий раз?  Как помочь этим, в сущности, хорошим людям  перестать бояться и начать жить?

   Зашла Наташа.

    — Софья Андреевна,  Бирюков кашляет, как  заведенный.  Что будем делать?

Бирюков    всю жизнь ликвидировал течи и  трещины, которые вода пробивала в метро. Двадцать лет работал в ночную смену, чего категорически делать было нельзя.  Срыв в алкоголизм, потом  — инсульт,  потом   депрессия.  Вчера терапевт диагностировал присоединившуюся  бронхиальную астму.

    — Вызывай дежурного терапевта, Наташа.

Пока ждали врача, я сидела рядом с этим высохшим  от болезни  человеком, гладила его руку, словно  маленькому ребенку,  и тихо рассказывала, как ходила накануне проверять: выжили ли мои белки после морозов. Он доверчиво  слушал, перестав  кашлять, а в конце живо поинтересовался:

    — А что, доктор,  все выжили?

    — Все, — улыбнулась я его  ребячьему любопытству. – Знаете, я так радовалась, что они все прибежали кормиться.

    — Еще бы, — кивнул он понимающе, — зверье, как дети, жалкие…

Алексей Николаевич, дежурный терапевт,  отличался строгостью не по разуму. Но то ли потому, что за праздники хорошо отдохнул, то ли потому, что дежурство только началось, и он не успел устать,  как обычно сердиться не стал.

    — Ты, брат мой, поспи сегодня полусидя,  —  ласково  сказал он Бирюкову, —  Наташа, помогите мне  кровать поднять.

Наладил кровать,  заполнил лист назначений  и   вернулся  к  себе.  Я ознакомилась:  ничего утешительного.   Вздохнула, потому что точно знала:  причина болезни – подавленное чувство любви, глубокая печаль и страх перед жизнью.  И нам с Бирюковым предстоит долгий путь  —  разбираться со всеми этими проблемами.  Посидела с ним рядом пока он засыпал, тихо про белок рассказывала.  Потом вернулась в ординаторскую.

   Наташа принесла чай.

    — Мой вчера пса бездомного в дом притащил, представляете?

    — Да ну?

    — Я ему говорю – оба в подъезде ночевать будете. А он мне – не командуй.  Это мне-то?

    — А ты ему?

    — А я про вас вспомнила: как в прошлую смену вы Капиталине сказали, что властная женщина  может заболеть мужскими болезнями?  Как она тогда на вас вытаращилась?  Умора.  Ну, вот я и подумала,  пусть с этой дворнягой спит в обнимку на коврике в прихожей. Что я теперь из-за них болеть должна?

    — И как,  в спальню не попросились?

    — Мой пришел, а этот рыжий остался  дрыхнуть  в прихожей.  В сущности, он  хороший, помыть бы его, да от блох вылечить.   Вернусь с дежурства – разберусь.

    — А мужу не доверяешь разобраться?

    — Да мне потом в ванной ремонт придется делать.

    — Понятно.

    — А что, Софья Андреевна,  опять что-то знаете, а не говорите?

    — Да, будет тебе, Наташа.

Она хитро улыбнулась и вышла  в коридор.

    Компьютер  застрял на страничке Прозы.ру.  О чем я хотела писать?  В сущности, всегда об одном и том же.  Чтобы достучаться до души человеческой – знаний не достаточно: пропуск нужно иметь в сердце. Видно, нет у меня того пропуска…

   «Боящийся несовершенен в любви» …  Боящийся… Сколько нас таких?  Практически все… Кто-то успел сформулировать для себя, чего он боится, а кому-то плохо, но он пока не понимает, что это от страха,   от смены ролей  ( мужчина-женщина)…    В целом,  результаты   плачевные.  Мужчина, который  всегда  был воплощенным разумом, планирует  в жизни  и созидает.  Когда женщина начинает это делать вместо него,   он раздражается, слабеет и  роняет  самооценку.  Подсознательно растет агрессия в сторону женщины, которая пытается занять его место… Какие-то тезисы, а не текст. Ладно, потом разберусь.

   Сигналит  скорая. Одеваюсь, чтобы спуститься в приемный покой.  Белыми браслетами  светятся  перебинтованные запястья.  Понятно.  Паренек лет  двадцати. Глаза испуганного ребенка.  Уже понял, что  натворил. Но изо всех сил пытается держать удар.

    —  Зачем меня привезли? Все в полном порядке. Мать   просто испугалась.

Начинаю заполнять карту. Студент. Девушка с другом  уехала  на вечеринку. Перепил. Решил  поразить всех неслыханной храбростью: пусть всю жизнь живут с виной и помнят про его смерть… Смотрю на  смешной вихор, выкрашенный перьями.  Скулы ходят под кожей, как часовые на плацу, шея тонкая, ребячья, с тренажерами явно не дружит… Мать, бледная, с измученными, заплаканными   глазами, заученно повторяет:

    — У него аллергия на цитрусовые,  на  тетрациклин  и анальгетики.  Еще  он суп не ест и любит  сладкую минералку…

    — В семье есть хронические заболевания?

    — Да, у меня сердце больное, — отвечает чуть слышно.

Ну, конечно.  Главный орган, в котором  всегда должна жить  любовь, похоже, получил  в замену   тревогу и  безысходность.

    — Послушай меня, Андрей. Если ты сейчас мне скажешь, что хочешь домой, я отпущу тебя  и не буду сообщать в институт.

Он недоверчиво смотрит, мигая  рыжими глазами. Потом встречается взглядом с матерью и вдруг  неожиданно  чеканит:

    — Я здесь останусь.  А в институт  не сообщите?

    — Нет.  Сможешь  недели на три занятия отложить?

    — Смогу.

    — Вот и договорились.

    — А мне можно с ним остаться?  —  женщина   нервно теребит  шарф в руках.

    — Мать, ты чего? —  Андрей  повышает голос.

    — Нет. Езжайте домой. Он у вас уже вырос. Не беспокойтесь. Я буду вам звонить каждый день.  Отдохните, выспитесь. Все будет хорошо.

Она не верит.  Просто не умеет верить в то, что бывает хорошо.

    Наташа ведет переодетого парня в палату, а я сижу с его матерью, чтобы  просто  дать ей   выговориться.  И в очередной раз понимаю, что лечить любовью недостаточно, потому что мало кто сегодня умеет принять это.  Тот, кто умеет,  уже  может любить сам. Остальные предпочитают бояться и страдать.

   — Он столько мне неприятностей принес, — говорит  измученная женщина, —  мужа нет, одна его тянула.  Парень-то способный, на бюджет взяли. Но характер – не приведи Боже.  Вспыльчивый,  как у деда. Своей смертью не умрет. Я так устала за него бояться.

Верю, что устала. Как же не устать жить в стрессе?  Слушаю ее и думаю: любящие матери принимают своих детей такими, какие они есть.  И своей верой в них,  уважением  и любовью творят чудеса. Боящиеся матери , как правило, критикуют своих детей, предъявляют  завышенные требования и  жалуются.  От этого детям становится с каждым днем хуже и хуже. Они виноваты? Конечно, нет. Потому что эта цепочка отношений началась  так давно…  С бабушек и прадедушек…

    — А вы мне, и правда, звонить будете? – Спрашивает  мать.

    — Обязательно.  Давайте с вами поступим так.  Я завтра закончу  дежурство,  а через день, сообщу вам, можно будет его навестить или нет.

    — А почему? —  Женщина опять пугается.

    — Может быть, ему захочется подумать, побыть одному, собраться с мыслями…

    — Это как это?

    — А вот так.  Побудет  здесь,  мы с ним поговорим,  вместе подумаем, может быть, до чего-нибудь и додумаемся.

    — Вы, доктор, ему внушите, чтобы он мать жалел и уважал, — говорит она уже более спокойным голосом.

    — Вот и славно.  Вам вызвать Яндекс-такси?

    — Да, уж, вызывайте.

Провожаю и поднимаюсь к себе на этаж.  Андрей сидит  на топчане в коридоре.

    — Чего не спишь?

    — Да, там дед храпит, все равно не усну.

    — Ты потерпи одну ночь,  а утром мы тебя к молодым поселим.  Будить стариков  сейчас жалко.

    — А можно я тут посплю?

    — Иди ко мне в ординаторскую на диван.

    — А вы?

    — А мне спать не положено.

    — Да, ладно  сочинять!

    — Ступай.  Одеяло там есть. Дать снотворное?

    — Не, я сам…

    Выключила верхний свет, зажгла настольную лампу и  вернулась к компьютеру:   «Люди   в подавляющем большинстве хотят быть хорошими.  И если это идет не от осознания, что  такое  хорошо, а от  желания заслужить любовь, признание или похвалу, то этим  за небольшой срок можно сломать свою душу».   Останавливаюсь.  Чем больше  живу, тем больше начинаю понимать, каким неточным  становится слово, когда  пытаешься выразить сложные вещи.  Все вроде бы  так,  да  не так.

    Смотрю на сопящего  Андрея. Как быстро заснул…  Понимаю, что он – это его мать,  только словно отраженная  в кривом зеркале.  Пишу: «Дух любви – это Дух Бога, жизни в целом. И если Любви нет, то нет и жизни.  И каждый человек это понимает хотя бы на подсознательном  уровне.  Понимает, но не принимает, выдумывая  эрзац за эрзацем».  И что с этим делать?

    Где-то  в конце коридора слышу  грозный  голос Капиталины. Смотрю на часы.  Ночь заканчивается. Дежурство выдалось простым и  спокойным.  Вот только под финал достанется  за следы от валенок в коридоре……



     Глава 4. Любовь начинается с удивления.


                «Самая большая глупость — это делать тоже самое
                и надеяться на другой результат» – А. ЭНШТЕЙН




     —  Алло!   Ты уже одета? Я жду!

Голос моей подруги был, как обычно, неподражаем. Трудно встретить такую музыку, которая соединила бы в себе сразу все: и мягкость, и нежность, и ласку, и власть, и силу, и покровительство…

   —  Выхожу.

Лифт опять застрял между пятым и шестым.  Придется пешком.

   —  Привет, — на меня глянули голубые глаза, глубокие, как океанская бездна,  — ты чего это так вырядилась?  На кладбище едем, не в оперу.

  —  Я тоже по тебе соскучилась. Оль, давай по пути заедем за цветами, я не успела.

  —  Вон, лежат на заднем сидении.

  —  Я хочу сама.

  —  Хорошо.

  Ольга Львовна – доктор серьезный, в  моем понимании практически  хирург. Характер у нее решительный и командный. А наличие собственной клиники ежедневно  обязывало ее  быть  несокрушимой во всех смыслах.  Она не слишком  любила  тратить время на болтовню. Но когда мы вдвоем…

   —  Как  дела в личном пространстве?

Она ухмыльнулась  и я поняла, что сегодня романтизма не будет.

   —  Ты имеешь в виду  протезы  населению?  Нормально.   Поскольку нет ни одного одинакового рта – творческий процесс не останавливается ни на минуту.

   —  Сдались мне твои протезы.

   —  Ну, если ты хочешь по десятому разу услышать, почему он  на мне не женится, то ничего нового не  скажу.

   —  Я и сама знаю: потому что человек порядочный, не торопится, все обдумывает.  А может быть, он не моногамный и боится, что  не сможет остановиться в браке?

Она  задержала на мне испепеляющий  взгляд чуть дольше, чем позволяло движение на трассе и мы чуть не «поцеловали»  Land Rover.

   —  А если он такой порядочный, то почему на мне не женится? Из двух зол…

   —  Ты – не зло, а очень красивая  женщина. Просто, если мужчина не женился в конфетно-букетный период,  то потом  ему становится все труднее и труднее менять  жизнь, привычки. Страсти  долгими не бывают.

   — Ты мне еще расскажи, что я сама  со школы знаю.

Она дернула плечом.

   Мы  ехали на  Востряковское кладбище, где был похоронен  наш общий друг, в прошлом психотерапевт, каких в Москве сегодня днем с огнем не сыщешь. Ушел он из жизни очень молодым: просто остановилось сердце. Сегодня годовщина.  Я вспомнила, как знакомила с ним своих подруг.  Ольгу  он  полюбил сразу. И часто ставил мне ее в пример:

   —  Учись, — говорил он мне, —  эта женщина может все.  И без всякой мужской поддержки. Ее внутренний огонь  водой не залить. Такая нежная видимость и такой мощный характер:  армией командовать может!

Как выяснилось после его смерти, Ольге он говорил обо мне:

   — Учись, как Соня ведет себя с мужчинами:  всегда следом, никогда впереди, всегда нежна, всегда  послушна. Но если  тронуть ее идеалы,  то ослиное упрямство перекроет  все. Будет молчать, плакать, но с места не сдвинется.  А ты торопишься  и идешь на компромиссы, которые потом сама же и не можешь простить своему партнеру.   Зачем ты всегда торопишься?  Дегустируй, это так  приятно. И  мягко устанавливай правила.

Да, он был прав:  я всегда танцевала вальс, а Ольга — аргентинское танго.

   — А как твои дела?  — Подруга  улыбнулась.

   — Ты о моих пациентах?

   — Нет,  о своих протезах!

Я знала, о ком она спрашивала, но молчала.  Что ей сказать?  Что моя ситуация ничем не отличалась  от ее?  Что я, решив однажды в юности  оставаться  леди всегда и во всем, обрекла себя на одиночество, потому что принцев Уэльских давно разобрали?  И вдруг, как снег на голову,  неожиданно выяснилось, что  не всех… Один остался… Герой не нашего времени… Талантливый, но скромный;  веселый, но не пошляк; нежный, но мужественный, одаренный тонким вкусом,  глубокий,  эстет…

   — Помнишь, как Юра говорил? Любовь начинается с удивления…

   — Нас уже не удивить, — ответила Ольга заученной фразой.

   — А глубокой любовью?

   — В наше-то время?

   — Оль, ну причем здесь время?  Любое чувство нужно очень бережно выращивать, как цветок. Холить и лелеять.  И не торопиться. Дегустировать.

   — Юрина подпевала. Я  устала быть пересадочной станцией. Понятно? Мне надоели все эти любовные переломы и гипс на душу.

   — Но если такое случается не единожды, значит это тебе для чего-то нужно?

   — Я не могу жить без любви.

   — Так она у тебя есть. И никто ее не отбирает. И люби себе с утра и до вечера.

   — Но он не женится. Говорит, что я очень умная, самодостаточная, иногда мне кажется, что он реально меня боится.  И красоты, и ума, и денег, а, главное,  самостоятельности.

   — Ум, красота, самостоятельность – это тоже сила. И очень большая.  Может, ты просто выбрала неправильного мужчину? Может быть, при твоих очень высоких планках тебе  заоблачное совершенство нужно? Чтобы он во всем тебя превосходил?

   —  На Бетельгейзе лететь прикажешь?

   —  Нет,  — сказала я ей  вполне искренне, — туда пока не долететь.

Некоторое время мы  молчали.  Я думала о том, как же трудно жить ей,  идеальной   женщине… Какое счастье быть среднестатистической.  Потом Ольга спросила:

   —  Значит, говоришь, любить – это талант?

   —  Не столь  важно, какой предмет любви выбирает женщина. Цветы, собак, рукоделие…  Важно,  что  ей  необходимо на кого-то изливать свою любовь.  Иначе ее душа превращается в  болото. Энергия стоит. И дверь закрывается от источника, который ее питает.  Помнишь, как  у нас на даче Нина  превратилась в фаната цветов?  На клумбы  свои  ложилась от усталости?  А розы у нее какие? А Ирина, которая вяжет уже невесть сколько лет?  Поначалу я думала, что это способ ухода от реальной жизни. А потом поняла – нет.   Любовь к творчеству не дает нам погрузиться на дно, в рутину. Бог творил человека по Образу Своему и Подобию.  Получается, что любовь и творчество —  заложенная в нас программа. И человек  даже не выводя это из подсознания, стремится  соответствовать, чтобы не разрушиться.  А  попадая в энергии застоя,  он рано или поздно начинает  распадаться. И вот в чем проблема: одаренные Богом,  поцелованные Им,  должны так высоко подниматься, так высоко летать, отрываясь от  среднестатистических, что иногда   у них не хватает сил, чтобы удержаться в этих потоках благодати. Им падать особенно тяжко. Сгорают, как метеориты в атмосфере посредственности. Что для нас  –  возможность жить,  для них – дно.   Поэтому талантливые  – самые уязвимые,  и отношение к ним должно быть с придыханием  —  бережное и щадящее.  Они без кожи, без защиты…

   Ольга молчала. Я  говорила  о том,  о чем она думала. Мы с ней всю жизнь общались с людьми, которые приходили  к нам, потому что  болело нестерпимо.  А Аллочка? А Рита?  То же самое. Они делали женщин красивыми,  а, значит, любящими. Они будили в заморенных, уставших, загнанных в угол  настоящих красавиц. Аллочка, как у мольберта стояла перед лицами своих клиенток, глядя на тусклые волосы,  безжизненную кожу, погасшие глаза.  И, если не справлялась, передавала  Рите, а потом, после операций, снова забирала их к себе и тут уж спуску  не давала, обучая ухаживать за собой. Ее любимая присказка  —  самым большим украшением мужчины должна быть женщина, которая рядом, — не о красоте Барби. А о возвращении   к своей природе  в поток  любви.

    Наше служение, превращенное в донорство, выросло в те самые скрепы, которые нерушимо соединяли четырех, в общем-то,   не слишком похожих друг на друга женщин, и делали их родными не по крови, а по духу  служения.

   — Знаешь, —  голос Ольги стал мягким и задумчивым, — мы обе знаем о том, что люди крылаты. Я бы написала на рутине: Осторожно! Опасно для жизни.

   Остановились у цветочного магазина.  Я, как обычно, выбрала две розы – белую и красную.

   — Ты – белая, а Юра – красная? – улыбнулась Ольга.

Я вернулась обратно и купила еще две: чайную и розовую.

   — Теперь правильно?

   — Совсем запутала. Я думала, что ты оставляешь ему память о вас двоих, а оказывается,  это мы — вчетвером?

   Приехали на кладбище.  Медленно падали крупные мокрые  снежинки, быстро таяли  на ворсинках шубы.  Здесь было как-то особенно тихо, будто все звуки уходили в сугробы, как в вату. Юра смотрел на нас с фотографии: молодой, улыбчивый, светлый…  Я вспомнила, как он подарил Ольге тетрадь-дневник со своим автографом. Было написано:  «Огонь от огня зажигают». А, может быть, если ее Виталий  на ней женится, она потеряет к нему всякий интерес?  Может быть, все-таки  встречается у женщин  мужской подход к отношениям? Мужской азарт? Гормоны? Характер?

   И вдруг я увидела, как она заплакала. У меня остановилось дыхание.  Родная моя, хорошая…

   Куда-то улетучилась хозяйка престижной клиники, шикарная и сильная женщина. Рядом со мной стояла хрупкая  и уязвимая девочка, которая скучала по ушедшему человеку, принявшему ее со всеми заморочками, неправильностями и искривлениями. Он был не только врач,  еще и мужчина – особь из другого мира.  Он  первым рассказал ей о том,  какая она;  разрешил ей хоть иногда оставаться как царевне лягушке без кожи. В эти редкие минуты  я поражалась красоте и утонченности появлявшейся на свет  Василисы Прекрасной.

   Обняла ее и подумала, что, если Виталий навсегда сожжет ее  кожу лягушки, туго ему придется. Драконы не перевелись.

   Мы постояли еще некоторое время. Потом тихо пошли  к выходу по  широкой, расчищенной от снега дорожке.  Навстречу нам шел невысокий молодой человек в темной куртке. В руках нес цветы.  Ольга остановилась, как-то беспомощно посмотрела мне в глаза и прошептала:

   — Это он…

   — Кто?

   — Виталий.

Я  поторопилась  достать  очки из сумочки, неуклюже протерла стекла, уронила салфетку, зацепилась дужкой о  шарф, и, наконец, нацепила их на нос…

   — Добрый день.

Удивительно приятный баритон.

   — Что ты здесь делаешь?

Ольга в одно мгновение облачилась в  боевое  снаряжение,   насыпала столько металла в голос, что еще чуть-чуть и  превратилась бы в Кощея Бессмертного. Зачем она это делает?

   — Я за вами. Темнеет рано. Опасно.

Он был красив. Какой-то внутренней, целостной красотой. Нет, Виталий не был красавчиком. Ольга терпеть не могла совершенную красоту в мужчинах. Но через глаза смотрела сильная, уверенная в  себе и целеустремленная душа.

   — Я тебя в личные охранники не нанимала.

   — Софья Андреевна, позволите вас сопровождать?

   — Конечно, Виталий, с большим удовольствием.

Молнии  вылетели в мою сторону со стороны Ольги и  ударились  в очки. Немецкие стекла выдержали.

   — Виталий, мы на машине. – Произнесла я, чтобы сказать хоть что-нибудь.

   — Вашу машину мой водитель  отвезет домой. А мы едем к Рите. Она нас ждет.

Взрыв на макаронной фабрике:

   — Ты что себе позволяешь? Я тебе, что — кукла гуттаперчевая?  Ты меня спросил?

Он спокойно выдержал паузу. Потом вынул из кармана коробочку с кольцом.
«Если она сейчас выбросит ее в снег, пиши —  пропало», — подумала я.
Она не сделала ни того, ни другого. Рассмеялась  каким-то странным, нервным  смехом и убийственно произнесла:

   — Самое романтичное предложение руки и сердца  среди  кладбищенских декораций.

   — Я подумал, что здесь ты вспомнишь о том, что жизнь быстро закончится. Не стоит терять время на перетягивание канатов.

   — Хорошо, а Рита чем виновата? Зачем ей такая орава?

   — Она нас ждет. Впереди Старый новый год. Будем отмечать. Поехали.

   Я сидела на  заднем сидении и  видела  белые сугробы за окошком. Где-то далеко, в другом городе, наверное, тоже падал снег. И  поэт  с голубыми и лучистыми глазами тоже смотрел в окно, записывая на  стекле  свои  неповторимые строчки о любви к женщине, которая …

   Любовь начинается с удивления…


Глава 5. Пораниться о мужчину.


      «У женщины должен быть лунный характер,
       И чтобы в ней вечно сквозила весна»…
                Игорь Северянин

   Время половина  пятого, а у меня еще четверо  по записи.   Если я сейчас не выпью крепкого чая, то в самый неподходящий момент голова  откажется соображать.  Может быть, перенести всех на понедельник?  Впереди выходные – успею восстановиться.

   — Наташа, кто у нас на сегодня?

   — Долгожители, Софья Андреевна.  Им еще месяца полтора у нас гостить.

Она посмотрела на меня с сочувствием.

   — Давайте перенесем на понедельник. Плановых не будет, а, если по скорой, то, сами понимаете, им  ваша помощь не сразу понадобиться.

   — А на понедельник сколько?

   — Четверо…

   — Итого восемь… И как ты думаешь, потяну?

   — Если  по часу, то да. А и правда, что вы тут с ними рассусоливаете?   Ой,  извиняюсь,  —  и прикрыла рот ладошкой.

Я рассмеялась. Телефонный звонок  усилил  проблему.

   — Сонь, ты где? – Рита, кажется, плакала, — приезжай, как сможешь.

   — Уже вернулась?

Подруга уехала в  Африку и должна была прилететь только  спустя десять дней.

   — Только что. Я на даче. Приезжай.

   Прошлась по кабинету. Солнце пряталось за домом напротив.  Скоро пять, но  еще светло. День прибавлялся.  Земля плыла  в  лето,   я  дождусь мая  и сбегу в горы, как обычно,  а пока…

   — Наташа, веди  двоих, но по одному,  а остальных на понедельник.

   — Вот и правильно, а то сидите тут допоздна каждый день, ругать вас некому.



   К Рите я приехала уже в девять вечера. Она выглядела неплохо, загорела, похудела, но глаза… Решила  вскачь не лететь.  Мы обнялись и пошли вдвоем на кухню.  Молча попили чай.  Посмотрели новости, она не начинала разговор, плакала,  а я ждала. И вдруг:

   — Ненавижу!

Это она-то? Та, за которой бегают пациенты, как за последним шансом…  Я думала, что и слова такого нет в ее лексиконе.

   — Ненавижу! Всех мужиков ненавижу. Только кровь отравлять способны, только жизнь нам портить, только мучить и издеваться, только предавать и в душу плевать…

Так… похоже хорошо в отпуск съездила…

   — Я вам с Ольгой говорила, что мне никто не нужен? А вы? Счастье, счастье! Ах, одиночество, ах, одиночество!  А вдруг, а вдруг?  Вот и случился этот ваш  вдруг… Ты что молчишь?

А что сказать? Информации пока маловато. Похоже, кто-то встретился. Кто-то  особенный. Риту трудно удивить  обыденностью. Похоже,  обманул… и… бросил?

   — Пойдем-ка на диван, Ритуся, я так на ходу не умею. И поподробнее.

Она, ссутулившись, зябко поводя плечами, выглядела так трогательно,  обиженно  и одиноко, что я подумала отложить на завтра жестокость терапии «от подружки». Но Рита храбро начала:

   — Я устала раниться о мужчин.  Только броню  наращу, останется маленькая лазейка, они тут, как тут. Влезают, умасливают, уговаривают, а потом терзают  да   предают…

Эмоции били через край. Лучше их не останавливать, пусть выходят наружу.

   — Ты помнишь моего благоверного? Этого принца крови? Паразита хронического?  Денег в дом не приносил, воспитанием сына не занимался, работать считал ниже своего достоинства и целыми днями учил меня, как нужно за ним, утонченным и ранимым, ухаживать. Сонь, я квартиру ему до сих пор оплачиваю, потому что у него, как всегда,  нечем.  И он имеет наглость после одиннадцати лет со дня развода приходить ко мне за деньгами! Да еще берет их с таким видом, словно одолжение мне делает…

Я это знала. Вадик был тот еще фруктоовощь.   Забалованный, единственный свет в окне у родителей.  Аристократ духа  не светлого  происхождения  и мелкий домашний тиран. Он не менялся во времени, как некорректно поставленная задача, заведомо не имеющая решения. Ритку мучил,  словно  первоклассный вампир, жизнь забирал по капле. Пока  она не попала в больницу, где коллеги поставили ей условие: или смена  качества  жизни или жизни дальше вообще не будет. Мы  рядом  с ней  пережили  шесть операций, бракоразводный процесс, практически выхаживая ее на своих руках, и каждый день боялись, что  она не восстановится.
Сигнал у ворот приостановил мысли.  Рита  пошла открывать ворота.

    Я стояла у окна и видела, как машина  Ольги  лихо влетела на газон, припорошенный снегом, из  нее  выпрыгнул Дик, смешной  бело-рыжий папильон, и с громким лаем, как подорванный,  принялся носиться по дорожкам.
  Достала еще одну кружку, налила горячего чая и в «дежурную» миску  —   воду  для собаки.

  Подруги  принесли  в прихожую  холод и  запах свежевыпавшего снега.

    — Привет!

    — Привет!  Тапочки или валенки?

    — Сонь, у меня так печка в машине раскочегарилась,  что  ноги замерзнуть не успели. Девчонки, вы чувствуете, что с погодой происходит? Перепады температур тормозят выживание!  Что тут у вас?  Чай! Отлично.

    Дик, наулыбавшись хвостом и облизав всех по очереди, угомонился,  развалился рядом с камином и по гостиной пополз запах мокрой собачей шерсти. Ольга сморщила нос. Но все равно потрепала его по холке, и только потом уселась с ногами на диван, грея руки о кружку с горячим чаем. Валенки так и остались брошенными на пол  за ненадобностью.

   — Ну, и что этот козел с тобой сделал?

Я  отвернулась и прикрыла  глаза  рукой. Началось!  Она заметила мой жест, усмехнулась и  снисходительно добавила:

   — Сонь, ты со своей психотерапией погоди немножко. Я тут разберусь, а, уж, ты потом и за меня, и за себя, и за того парня. Говори!

Она кинула на Риту  быстрый взгляд. Удивительные люди врачи. Если бы пациенты видели нас  в домашней обстановке, половину   бы из них просто ветром сдуло…

   — Он  из Бразилии, музыку пишет,  ухаживал красиво, на сафари возил…
Девчонки, если бы вы видели львиные прайты…

   — Ты от темы не уходи, — Ольга шумно прихлебывала горячий чай.

   — Он  так был не похож на наших… Ухоженный, деликатный, тонкий, начитанный , воспитанный, мылся постоянно, запах от него изумительный…  А еще  стихи читал, о смысле жизни говорил, а глаза… От него волнами любовь шла…

   — Сонь, ты слышишь? Записывай, а то Вадика, мужа нашего общего, не узнаешь. Ты нам своего первого урода описываешь? Который тебя чуть до могилы не довел?  Ты что по реанимации соскучилась?

Рита разревелась, а я укоризненно  взглянула на Ольгу.

   — Теперь твоя очередь. Мне и в рот смотреть не нужно, итак все понятно. Ритка,  тебе не надоело?

   Я  сморщила нос и слегка покачала головой. Ольга махнула рукой и замолчала.  Из нас троих  она была самой сильной, самой дерзкой, самой мужественной и… самой уязвимой, испытав  по полной программе, что значит любить…    Она первая сказала нам, делясь опытом:

   — Девчонки, любить – это так больно.

И на долгие годы, одев на себя рыцарские доспехи, преобразилась в мужчину, строя карьеру, собственный бизнес , квартиру  и защищая одну диссертацию за другой.  Огонь, зажженный в ней при рождении, искал достойного применения, но не нашел его  в личной жизни, потому что мужчины не выдерживали  пляски протуберанцев.

   Рита была второй, которая поделилась своим опытом:

   — Любить – это означает добровольно отдать полную власть над собой мужу. А если он по определению  мерзавец, то воспользуется тобой, распахнутой, незащищенной,  по полной.  Доконает, а потом выбросит за ненадобностью. Почему они все к молодым стремятся? Да потому что новой чистой и юной  крови ждут.  Им сила ее нужна. Вурдалаки!  И ведь, как могут все и всегда оправдать, когда именно их интересов  касаешься.

   Мне в годы их бракоразводных процессов  досталось.  Потребовались   максимальные  усилия, чтобы в судьбе подруг не сработал антисценарий.  Жертва, если не погибает,  часто превращается в «стерву» просто для того, чтобы выжить.  Чем стервознее ведет себя женщина, тем глубже, неистребимее спрятанная от всех боль…

   Аллочка, которая в итоге  завела себе роман в Испании, и сейчас  поэтому не могла быть рядом с нами, придерживалась иной точки зрения.

   — Ну, что вы, девочки… Мужчины – лапочки.  И они совсем не требовательны.  Они просто не выносят  хитростей,  всяких там манипуляций, хотят, чтобы женщина была естественной, природной, послушной и уважительной. Им всем время от времени нужны мамочки.  Теплые, на все согласные мамочки, которые их утешат в трудную минуту и поддержат даже тогда, когда они не правы.  Нам просто не нужно создавать нашим мальчикам дополнительных проблем и тогда все будет тип-топ.

   Мой же  опыт был  печальнее, чем у  подруг, потому что… его просто вообще не было.  Я видела, как мои пациентки и  подруги бьются головами о мужские бицепсы в прямом и переносном смысле слова, как им больно, безрадостно,  холодно  и  сделала осознанный выбор в сторону одиночества, отказавшись от всяких отношений вообще.  Я устала   быть свидетелем  нескончаемых операций  на женской душе,  этого  жестокого препарирования,  превращающего  по-детски доверчивых и нежных девушек  во  взбесившихся  эгоистичных  ведьм, раз и навсегда потерявших доверие к любви.  Они так и не смогли простить себе  собственную  непоправимую, как им казалось, глупость: позволение мужчине  обольстить себя, бросить, растоптать и тем самым уничтожить.  Я  поверила, что для сохранения источника любви в своем сердце лучше  не испытывать судьбу вообще.  Собственноручно  отрезала себе крылья и превратилась  из птицы  в  курицу, отягощенную   внутренним конфликтом.  С одной стороны имело место желание любить, с другой стороны  держал на поводке страх:  нежелание пополнять собой полчища обманутых  и  сданных в утиль.   Или,  того хуже, в одно мгновение  попасть  в плен и  управление к какому-нибудь домашнему  деспоту.  Я не занималась с собой психотерапией. Ольга не  вставляла  себе импланты ,  а Рита категорически отказалась от любой пластики.  После  этого:  врачу исцелись сам… Смешно…

   — Что ты молчишь? – Ольга  смягчила металл в голосе.

   — А что ты хочешь, чтобы я сказала?

   — Что там говорит твоя наука?

   — Оль, ну, при чем здесь наука?  Давайте просто погреемся рядом друг с другом.   Ритусь, а хочешь, мы оденемся и все вместе на улицу пойдем? Погулять, а?

При слове погулять ухо Дика  встало торчком.

   — Не хочу я гулять. Ты знаешь, Сонь,  твой блаженный,  говорят, опять здесь. Я его не видела, но  сосед  сказал: гуляет по краю леса.

   — Да неужели? – Ольга  засмеялась, — Сонь, они тебя и в Антарктиде найдут. Ты вот в горы от них лезешь каждый год, а там на высоте они тебя не встречают?

   — Один раз было, в деревеньке местной, в Тибете.

   — Ну, а я что говорю, —  Ольга  встала и влезла в валенки, — они тебя  по всему Млечному пути отловят. Так что, Ритусь, не дрейфь, как только Соньку психи совместно с  инопланетянами  окончательно приватизируют, так мы с тобой без всякой ее демагогии всех мужиков в резервации засадим, чтобы не повадно было нам судьбы крошить. И выпускать будем по одному для воспроизводства потомства.

   Рита уже улыбалась, сквозь слезы, но все-таки…

   — Моя психотерапия шоковая, — Ольга мне подмигнула, — а с твоей только раны теребить. Ох, девчонки, — она  с удовольствием потянулась, сцепив руки в замок над головой. — И зачем Господь Бог человеку столько зубов дал?  Каждый день  ваяю,  ваяю  эти протезы, а они не кончаются. Я тут бутылочку розового прихватила. Будем?

Будем… Куда мы денемся?  Втроем  уселись на угловой  диван.  Рита рассказывала, как ее  добивался красавец  Бернарду,  как она  поверила, впустила в себя это импортное сокровище,  а через неделю он уехал,  даже не простившись, оставив записку, что никогда ее не забудет в благодарность  за их общее времяпрепровождение. Я слушала  и думала: какое самое острое чувство не давало ей успокоиться?  Поняла – унижение. А что следовало ожидать? За две недели отношения не выстраивают. Мое глубокое убеждение  в том, что  поспешность нужна лишь при ловле блох у Дика каждый раз подтверждала жизнь.

    К ночи в доме все стихло, только   сонный  пес  шатался из кухни в гостиную и никак не мог выбрать, где ему  угомониться. У камина теплее, а на диване – привычнее.

    Мне  не спалось.  Размышления  деградировали до  размышлизмов:  роль жертвы  –  наш национальный сценарий, или все-таки  это следует рассматривать  в планетарном масштабе? Сколько «Бесприданниц»  Островского  по сей день пополняют ряды  страдающих?  Женщина-жертва… Как интересно звучит, как органично  слышится  в звуковом диапазоне. Обманутая  в своих ожиданиях,  пережившая  насилие над   душой,  униженная…   Механизм  мужского охмурения известен: голова  дамы  фиксирует  слова, взгляды, ощущает энергию желания,  все скопом   автоматически и бесконтрольно  переводится  в область  сердца, формируется  в чувства  и  понеслось… Без руля и без ветрил…  Но превращаясь в добровольную  жертву мы сами вкладываем в руку мужчины волшебную палочку, с помощью которой он  управляет  нами, ситуациями и событиями  настолько виртуозно, насколько  одарен  и образован  он сам. И каждый раз, подчиняясь чужой воле дирижера ,  мы в итоге  чувствуем  —  НАС НЕТ.  Это очень разрушающее ощущение.  От всего сердца желая  исполнить  главную потребность человека —  быть нужным другому – мы в итоге получаем  аннигиляцию самих себя.  Звучит трагически.

    Я проснулась поздно. Ольга и Рита сидели в интернете. Дик устроился на столешнице между  мониторами. Он  смешно  крутил головой то в одну, то в другую сторону, словно пытался уследить за событиями, которые происходили на экранах.

   — Сонька, ты пойдешь в лес? – Не отрываясь от   facebook   спросила Ольга.

   — Пойду. А вы?

   — В окно  посмотри.

За забором важно прохаживался мой старый знакомый. Он приоделся,  куртка была явно великовата, но зато практически новая. Шапочка, дурацкая и помятая, осталась прежней.

   — Веника вместо цветов не хватает, — не унималась  подруга. – Иди уже, а то сбежит, плакать будешь.

   Я  вышла на улицу. Холодно. Градусов пятнадцать, не меньше.

   Он быстро подошел и протянул мне целую гость шишек. Руки были, как и раньше, красные,  в цыпках.  Варежки он не носил принципиально?

   — Бери, пойдем белкам шелушить.

   — Здравствуйте, — улыбнулась я ему, — тут для белок маловато.

   — На карманы  глянь, полные. Пошли.

И, если вспомнить классику:   он потащил ее, как муравей тащит дохлую гусеницу.

   — Давно вас не было видно. – Сказала я ему, потому что  нужно было что-то сказать.

Он  не ответил.

Что я тут делаю? – Пронеслось в голове.

   — Уму-разуму набираешься, — ответил он.  – Ты вот что. Слушай и с мысли не сбивай.  Я тут проходил мимо, да подумал, как ты людей  лечишь? У тебя ведь в голове – сумятица.  Ты ведь набралась из книжек мудрености всякой, а сама балда балдой.

Гипнотический язык!  И главная его особенность в обидной  неопределенности. Форма изо всех сил пыталась  выбросить за борт  содержание.  Но оно не сдавалось. Словами нелюбви он говорил о том, как любит.  Балда балдой звучало словно музыка, объясняя  нежность  чувств. Непостижимый человек…

   — Ты не отвлекайся.  Донеси  докторше, чтобы не плакала. У ее жениха заморского мать умерла скоропостижно. Он ничего не успел ей рассказать. Думал, что вернется  и обскажет  как и  что случилось. А она возьми, да взбесись, уехала. А он   воротится  через пять дней, а ее и след простыл.

Я остановилась пораженная.

   — Ты пойми, у меня дел – в день не осилить, а я тут с вами копошусь. Садите ее в самолет и шлите обратно. Что встала? Шишки за тебя я что ли шелушить буду?

Пришло время сказать хоть что-нибудь:

   — С ума сойти можно…

   — Ага, было бы с чего сходить… —  он улыбнулся.

И тут я вдруг поняла, что призывая меня словами:  «А ты люби его», — при нашей первой встрече, он показывал, как это нужно делать.  Кто же он, в конце-то концов?

   — Поняла, значит не совсем пропащая.  Да что ты  их теребишь-то? А ну, дай сюда шишки,  я сам, горе ты мое…

Из-за дерева достал припасенные камешки и, используя их, как «молот и наковальню» быстро  раздробил все припасы и побросал на притоптанный снег.  Я стояла, перебирая в голове неспецифичные глаголы….

   — Ты носишь бусы, что тебе подарил?

Я расстегнула шубу. Поверх черного свитера, на шнурке висели два то ли стеклышка, то ли камешка.

   Он довольно кивнул.

   — Памятливая. Это хорошо.  Скажи мне, замуж тебя отдать?

   — Что!?

   — Не таращься, тут вот какое дело.  Если ты мне пообещаешь, что выкинешь из головы свой мусор про то, что все мужики троглодиты, я тебе жениха найду.  А если не справишься с головой – не обессудь.  Мужиков тоже нужно в хорошие руки пристраивать, а не на мучения к бабам-ёгам.

  Не модальные глаголы, так модальные интонации…

   — А с чего вы решили…

Он махнул рукой.

   — Весной поговорим. Сроку тебе даю до апреля.  А теперь иди и вези докторшу к самолетам. Быстро! – Топнул он валенком.

Я, послушно,  по тропинке вернулась на дорогу к коттеджам. Обернулась.

   — Молодец!  Что сказать нужно?  Ты меня любишь?

   — Да! – ответила я и поняла, что волшебной палочкой для жертв этот непонятно кто пользовался виртуозно.

   — Эй! – Крикнул он грозно, — опять чепуху думаешь! Смотри у меня!

И быстро зашагал в самую глубь  леса.

   Мы сидели за столом: «трое в лодке, не считая собаки»…

   — Собирайся, — Ольга неожиданно решительно стукнула маленькой, но сильной  ладошкой по столешнице, — собирайся и заткнись. Сонька, тащи ее чемодан. У меня машина на ходу, отвезу.  Без тебя тут все уберем. Проводим тебя и уберем. Быстро одевайся, кому говорю.

   — Никуда не поеду, вы кого слушаете? Он же  просто наш поселковый сумасшедший!  – Рита  подошла к окну, чтобы задернуть шторы. – Девчонки, смотрите, —  ее голос дрогнул.

    На заснеженном газоне кто-то написал криво и коряво:

                «Лети  и  люби  его  он  это  ты».




    Глава 6. Бальзаковский возраст.



               «Есть много дел на земле, где нужен твой свет…»
                Нина Рубштейн

   Можете себе представить, что человек, у которого  оконные рамы оснащены  самыми навороченными  стеклопакетами,  просыпается оттого, что в стекло  барабанит  тысяча молоточков, словно вся орава  напрашивается в гости?  Машин не слышно, улица – вымерла. Абсолютная звукоизоляция,  а дождь  стучит молоточками… Чудеса… Надо бы связаться с  фирмой и уточнить…

   Пропел звонок, и моя малышка чихуа  с лаем добермана бросилась  в прихожую. У порожка остановилась, заскулила и стала прыгать на дверь:  опознала  своего. Я смело  щелкнула замком. В коридоре стояла Аллочка, которая по  всем моим расчетам должна была наслаждаться теплым морем, испанским солнышком и другими сюрпризами весенней  Барселоны. Пахнуло  незнакомыми  духами…

   Пока  Леди и подруга облизывали друг друга, я торопливо доставала персональные тапочки на крошечную, как у китайской принцессы,  ножку.  Голубой бархат, расшитый золотыми нитями  — ручной изыск  восточного производства.

   Она улыбнулась тапочкам, а потом – мне.

   — Только что прилетела, — сообщила  подруга  вполне радостно, я бы сказала, даже как-то легкомысленно.

   — Вот и замечательно. А вещи где?

   — Завезла домой и сразу к тебе.  Презент, —  сказала и протянула сверток в  яркой  импортной   упаковке.

Там был шарф, как всегда, безупречный по стилю.

   — Подойдет ко всем твоим межсезонным пальто.

   — Спасибо…

На меня тепло посмотрели  любимые озерные глаза. Из нас  четверых  у нее единственной был какой-то волшебный вкус  и чувство стиля.  Если мы все умудрялись «выглядеть»,  то это  была  непреложная   заслуга нашей Аллочки.

    В обнимку прошли на кухню. Я поставила чайник и вытащила из припасов  ее  любимый сливочный чай с ароматом  ванили.

   — Ты надолго?

   — Я навсегда, — ответила она.

Помолчала и  уверенно  добавила:

   — Знаешь, у меня есть вы, и, как оказалось, это гораздо важнее всех мужиков на свете.  Докладывай, какие изменения произошли за первый квартал семнадцатого года…

   — Намечались прямо-таки   галактического  масштаба, но  не случились. Ольга  —  одна,   Рита  – одна, ну, а у меня  карантин: наш диковинный друг из поселка  решил меня замуж выдать, если изменю свое отношение к мужчинам.

   — И как? Изменила?

   — Вот еще. Нам с Леди муж не нужен. У  нас  новый друг появился. Безопасный…

Брови удивленно поползли вверх.

   — Посмотри в окно, — сказала я, раздвигая пошире штору.

Она уставилась  на  клен, у которого  от аномального тепла  раскрылись  почки:   издалека дерево казалось окутанным зеленой пыльцой.   На пруду  плавали  вернувшиеся из южных  краев  утки  и  по-весеннему  шумно крутили романы друг с другом. Бабушки  играли с  внуками на детской площадке.  Подруга  обернулась:

   — И что я должна там увидеть?

   — Видишь целлофановый пакет на  дереве?

   — Ну, допустим.

   — А теперь подожди немного.

Я включила музыку.  На волне радиостанции «Орфей»  звучал Брамс.  Легкий ветерок шевелил мой пакет из стороны в сторону,  две ручки высвободились,  и смешной белый полиэтиленовый человечек начал дирижировать оркестром. Очень весело и в такт.  Через пять минут Аллочка повернулась ко мне и  заботливо уточнила:

   — Спятила, бедная?  Сумасшествие заразно?

   — Чего это сразу – спятила? Я за ним  пятый день наблюдаю. Дирижирует.  Вчера и сегодня дождь идет понемногу. Он скучает.  А  как подует ветерок, просушит  его, то  приободрится и снова за свое.

   — Меня не было всего четыре месяца…, — сказала она задумчиво, — а диагноз на лице….

   Леди  заливисто ответила на  звук ключей в двери.

   — Ты кого-то  ждешь? – спросила Аллочка.

   — Это я, — раздался голос из прихожей.

Ольга  выпустила на пол Дика  и две влюбленные друг в друга собаки умчались на балкон.

   — Привет!

Она, не разуваясь, прошла к нам на кухню в шикарных новых туфлях на громадных каблуках и водрузила на стол торт фантастической красоты. Аллочка засмеялась:

   — Перешли на  общепит во время моего отсутствия?

   — Да, уж, — Ольга обнимала беглую подружку, — твоя выпечка вне конкуренции.

    Мы пили чай, рассказывали ей  про Риту.  Вернувшаяся подруга  слушала, но  о своей  жизни  молчала, так же, как и о незапланированном возвращении.

   — Ой, девчонки, — Ольга  с наслаждением, аккуратно положила на свою тарелку второй  кусочек торта, украшенного розами из свежих фруктов,  —  ко мне пациентка на днях приходила. Она работает орнитологом в нашем зоопарке. Рассказывала, как у них из клетки кондор сбежал. Представляете? Толстый, ленивый, закормленный.  Решил посмотреть, как люди живут. До сих пор не могут понять, как ему удалось выбраться из клетки. Улететь далеко  не смог, потому как  толстый. Присел на  дерево  во дворе соседнего с зоопарком дома и впал  тета  медитацию. Тут его и сняли, да домой отправили – в клетку.

   — И к чему ты это рассказала?

Аллочка  отодвинула от своей чашки  порцию  торта. Не понравился… Ольга  доела второй кусок  и довольно проурчала:

   — Мораль сей басни такова: рожденный есть – летать не может!

   — А – а – а, — сказали мы вместе.

   Через некоторое время перешли в гостиную,  где собаки уже заняли диван. Зрелище поражало трогательной нежностью. Спали в обнимку, одинаковые, бело-рыжие… Дик крупнее и мохнатее, Леди – маленькая и  беззащитная.

   — Марш отсюда, — скомандовала Ольга.

Псы , повинуясь, тяжело и сонно  спрыгнули на пол и поплелись к себе на персональный диванчик.

   — Обнаглели, — она провела рукой по пледу.

 Шерсти не было. Весенняя линька пока еще ждала своего звездного часа.
Мы открыли балкон. Теплый ветер и сырой воздух: странное летнее сочетание  в марте. Очередная  погодная  аномалия.

   — Рассказывай!

Ольга, как обычно,  позволяла себе в разговоре с нами повелительные интонации.

   — А рассказывать мне вам, собственно, нечего, — Аллочка  уселась в кресло с ногами. – Любовь не случилась.  А влюбленность прошла за четыре месяца. Я поняла очень важную вещь: отдыхать в Европе – замечательно, а вот любить и работать я там не могу.  Может, я – урод  какой, и мне пора к тебе, Сонька, на лечение?  Рисовать хотелось, но все получалось каким-то неестественным, блеклым, ремесленным, по горшкам своим скучала, руки – по глине. Меня словно выдернули из земли и поставили в вазу, в воду. Вроде бы все хорошо, а микроэлементов не хватает.  Я не могу без корней.  Много гуляла, морем дышала, фруктами объелась на год вперед, а душа скучала.

   — А любовь?

Ольга прикрыла балкон.

   — А что – любовь? Таких приземленных вариантов и у нас пруд пруди. Мне душа нужна, а койкой  кого сегодня удивишь? Малолеток только…, да  озабоченных, а, значит, не вполне здоровых…  Это только в книжках тень на плетень наводят, для молодежи. Приходит время и понимаешь, что все начинается с души…

   — Ну, это понятно. Америку не открыла. А что у него с душой не так?

   — Да, все так. Только не для меня.  Педант, расчетливый, прагматичный, одним словом, шикарный представительский вариант, а для жизни не пригоден. Нарцисс.  Девчонки,  я оказывается  не люблю совершенную красоту, она мне мешает видеть то, что за ней, как правило, ничего больше не стоит.

    — Наконец-то! – Ольга довольно улыбнулась. – Я вам давно говорила: терпеть не могу красавчиков. У них в связи с  шикарной внешностью происходит сбой в программе. Мозг повреждается от избытка внимания со стороны женщин.

    — Не знаю… — Аллочка задумчиво смотрела на тюльпаны в вазе. – Вы замечали когда-нибудь, что в одну вазу не следует ставить, например, розы и хризантемы. Они вместе долго не живут.  Люди так же. Сами по себе хороши, а вместе — превращаются в чудовищ, медленно уничтожающих друг друга…   Он раздражался, я капризничала. Сонь, ты что молчишь?

    — Вы же знаете мою позицию. Сейчас очень модно утверждать, что мужчины – полигамны.  Но весь опыт моих теперешних исследований говорит  все-таки  об обратном.  Мужчины более верны, более привязаны к своим избранницам, более просты в отношениях и более преданы, если нашли то, что им действительно нужно. Особенно в возрастных парах.  Сначала она боится, что он ее бросит. А позже —  все наоборот.  Проблема в  том, что  не все умеют  изначально правильно выбрать партнера. Для кого выбирают, если себя не знают?  Кто этим всерьез занимается?  Гормоны зашкалили  и понеслось…  А потом, в современном  мире  такой высокий порог тревожности, что  люди «подсели» на удовольствия, как на компенсацию. Поругались – шопинг, получили стресс – ресторан, а самый простой способ – влюбляться каждый месяц. И шоколад не нужен. Серотонин  хоть ложкой ешь. Неврозы в планетарном масштабе, которые возвели в ранг нормы.  Распущенность в качестве лекарства , как анальгетик, помогает, но не устраняет причины болезни и душу не врачует… Интернет весь забит флиртом, научились и в виртуальном пространстве чувства щекотать.  Не правильно все это.  Люди не живут – маются. Работают день и ночь, потом расслабляются либо с помощью алкоголя, либо  секса,  либо еды… А посмотришь в глаза – пустота, одинокая, неприкаянная, а бывает и  хуже – лезет из души  агрессия. Не подходит нам  философия потребления. Не сочетаются  эти  законы с душой человека. Не знаю, как вас, а меня уже тошнит от пропаганды: купи, купи, купи…  Цинично,  пошло  и деструктивно… Нас обвиняют в пропаганде русских идеалов?  А их, заморские идеалы, транслируются  повсюду, лезут во все щели, в форточки… Купля-продажа  возводится в ранг общечеловеческого смысла бытия… Дичь, примитив и пошлость, рассчитанные на одноклеточных… Уважение к человеку утрачено, как к самой высшей ценности Вселенной.Да еще нигилизм опять появился, как возврат к подростковому инфантилизму. Стоят седые мужи на программах в телевизоре и несут в эфир детскую пургу…

   — Вот поэтому одни и живем.  – Ольга достала из книжного шкафа Сэлинджера.  —  Возьму домой почитать.   Я пока к вам ехала и стояла на светофоре, наблюдала очень интересную пару: он  —  Роберт Паттинсон, она … Даже серой мышкой не назовешь. Так, пустое место.  А этот красавец  и от ветра, и от дождя ее прикрывает,  улыбается так влюблено… Чудеса! Глаз не оторвать от такого мезальянса.

   — Значит, ему  её энергия  подходит. Вот и все. Ему с ней спокойно, тепло, хорошо.  Загляни в глубину любого мужчины:  если он не совсем дебил, то  ищет  женскую энергию, которая будет его питать, воодушевлять,  вдохновлять… Нужно лишь выключить телевизор и интернет и через месяц, когда пройдет ломка,  люди начнут опять читать и думать, а мозг – восстанавливаться. Банально, конечно, но  правда…

   — Да, кто тебе позволит все это выключить? Ты уже насобирала материал в сетях для своей диссертации?

   — Исследую стимулы и реакции. Чрезвычайно интересно. И чем больше я этим занимаюсь, тем больше верю в человека и его возможности. Правда, пора заканчивать  и закрывать эту виртуальную лабораторию, скоро лето, уеду  писать.


   Мы долго сидели в этот вечер втроем. Завтра  каждая займется своим делом: Ольга будет вставлять зубы, я лечить своих больных  и собирать материал для докторской, Аллочка  отправится в Питер   проводить  мастер-класс… Все, как всегда… Но мы, продолжая жить в привычных ритмах, очень изменились за эту зиму, повзрослели, наверное… Наши гормоны теперь  отказывались танцевать  вместе с очередной весной  привычную  любовную  кадриль…  Отказались ли  мы от женского счастья? Конечно, нет.  Переживали и проживали вынужденное одиночество. Но лечиться от него  абы чем или абы кем больше не хотели.  Понимали причины сделанных  нами  выборов и  принимали те  чувства, которые вызывали тихую  грусть … Бальзаковский возраст… Он хорош осмыслением…



    Глава 7.Сбежавшая невеста. Русская версия.


             «Я другом ей не был, я мужем ей не был,
              Я только ходил по следам…»
                Михаил Светлов


    Главный протянул  файл с  документами  и, сняв очки в тонкой золотой оправе,  встал и  вышел из-за стола.

   — Мне трудно с вами расставаться, — начал  он,   по-отечески  тепло  заглядывая  мне в глаза, — но  изменения, которые возникли в вашей жизни,  вынуждают. Осиротили отделение, уважаемая Софья Андреевна.

   Неуклюже  потоптался на месте и снова вернулся за стол. Там, в большом черном кожаном кресле   явно почувствовал себя   привычнее и легче.

   — Спасибо за все, Игорь Николаевич.  С вами было очень комфортно.

   — Будет вам, а то я не знаю своего характера. Вы, вот что…  Если захотите работать в Париже, позвоните мне.  Я поговорю с доктором  Паскье.  Думаю, он возьмет вас к себе в клинику. Рекомендации будут самые-самые…

И,  посмотрев поверх очков, грустно добавил:

   —  А зачем, вам теперь, собственно, работать? М-да… Дела…

Он  как-то  суетливо начал перекладывать отчеты и справки с места на место, и я почувствовала, что пора уходить. Неизвестно, кому из нас было хуже. Во всяком случае, я не очень походила на счастливую  невесту.

   Возле выхода на улицу, у турникета,  стояли  Татьяна и Фролов. Оба радостные  и молодые,  словно  в их судьбе  никогда не было  болезни  и  печали.  Они  сообща выиграли первую серьезную битву  против смерти…

   — Софья Андреевна,  — Татьяна помахала букетом из желтых хризантем, —  это вам   на  удачу.

Я улыбнулась. Ну, да, все правильно. Длинное черное пальто, шарф до полу и букет из желтых цветов.  Как же иначе? Маргарита…  Только в моем случае  встречи   не будет…  Будет  ненужная  мне, но необходимая  родным и знакомым  свадьба в Париже… Как,  в сущности, очки мешают плакать…

    В метро  вдруг  осознала, что еду не в новую  квартиру на Малой Грузинской,  где меня давно ждут,  а почти  добралась к себе на Черноморский… Вышла из вагона,  села на лавочку.  Посижу на прощанье в последний раз, а потом  вернусь в новую и чужую  жизнь.

    Что с тобой происходит, Соня-Сонечка?  Ты и так протянула со свадьбой, нарушив все возможные приличия.  Измучила родню, подруг и даже пациентов, которые понимали, что уходишь из их жизни навсегда. Что ты делаешь, Софья Андреевна?   Попав в круговорот событий, которые стремительным потоком обрушились на тебя свыше, ты  захлебывалась и тонула  в том  океане, который  когда-то   был  тебе  другом.  Ты  не могла заставить себя захотеть то, что   предписывалось.    Решительно  заявляла Вселенной :  Нет!  Но поток, усиливаясь,   уносил  тебя  все дальше и дальше. Казалось, что вот-вот приплывет спасательный корабль, с него  сойдет Ангел,  который  увезет, укроет, спрячет,  все исправит… Ты  вновь обретешь  глубинный  покой  и осознанность… Но как ты ни ждала Ноев ковчег ,  про  тебя  забыли …    И ты, ошарашенная  и потерянная,  вынутая из привычной жизни  властью  искусительной, могучей и  жестокой  подчинилась, устав бороться с течением.  Скольким женщинам  помогла ты в своей жизни?  Скольких  девочек, которые вырастут,  станут здоровыми и счастливыми,   укрыла от боли предательства и заброшенности… Соня-Сонечка… Что же ты делаешь?  Опомнись…

    Меня ждал самолет.   Только сутки, всего лишь  сутки,  а потом наступит утро  и придет конец  этой тягучей  и  беспросветной боли  от  невозможности  что-то изменить.




    — Сонька, мы решили провожаться на даче, Виталий к тебе уже выехал.

Голос Ольги,  командно-стальной,  стал мягче после замужества. Клиника, которой она  руководила,  процветала,  наш первый общий муж выдался на славу. За нее можно было не беспокоиться.

    Рита?  Она тоже вышла замуж.  Пообвыклась,   оставила работу  пластического хирурга. Они с супругом  много путешествовали, тепло относились друг к другу.  Думаю, больше дружили, чем изнывали от страсти.  Аллочка?  У этой Дюймовочки  дела обстояли  лучше всех:   испанец, которого она так  критиковала,  живя  на его исторической родине,  приехал за ней в Россию с полным  кланом родственников  и практически силой увез к себе. Она сопротивлялась, думаю для вида, а потом разрешила себе счастье.

    На этой неделе, подруги невесты, все прикатили за мной, потому что собирались  передать с рук на руки Луи,  утомленному ожиданием.  И, правда, сколько можно переносить  дату?  В последний  раз  он  особенно грустно спросил:

    — Что тебя заставляет тянуть со свадьбой? Ты не любишь меня совсем-совсем?

И в это мгновение я остро почувствовала нашу  связь с той, которая  была мне подругой  в Вечности.  Маргарита, измученная,   лишенная своего мастера при жизни…  Зачем  ты не рядом?  Я, никогда не боявшаяся рая в шалаше,  бегущая от нелюбви,  состоявшаяся  и взрослая… Что делаю?  Отчего Луи  ни разу не сказал мне того, что я хотела от него  услышать?  Отчего  он не умел произнести:  «Мы устоим пред створами дверей, ведущих в… без нас умерший рай»?   Мне « нужен был он, мастер,  а вовсе не готический особняк, и не отдельный сад, и не деньги»,  —   вспоминала я слова из романа. «… прошу тебя, отпусти меня, дай мне наконец свободу жить, дышать воздухом… ,  отвечала за него: «Ты свободна… Разве я держу тебя?» Потом возражала ему: «Нет, что это за ответ! Нет, ты уйди из моей памяти, тогда я стану свободна».

    Я  сидела на лавочке в метро  и  плакала…  А Он говорил изнутри меня  так, как никто и никогда до Него:  « …лишь нежность оставляется в живых… , …  вновь с запястий твоих собираю губами я вечность».  Моя душа готовилась   покинуть тело… Я  больше не способна  была продолжать  жизнь   с этим    искушением…    Я любила  призрак…  самый великий из когда-либо живущих. Это был мой господин,  повелитель , вечный,  лучший, единственный…  И я  точно знала, что он есть, близко…   И мы  совпавшие…  Просто  по непонятным причинам  пока   разделенные    чьей-то роковой  волей   пополам.

    Нужно возвращаться домой.   Домой?   А где он теперь твой дом, Сонечка?  На Риволи?      На Малой Грузинской?  Или на Черноморском?  Ты  — бездомна. Решительно бездомна без  Него…






    Зов камеры  остановил  мои  сборы. Зачем я везу с собой вещи?  Там, у брата, полон гардероб.  Ах, да, нужно открыть…  Это наш муж явился…  Дверь тяжелая, стопудовая

    От Виталия пахло роскошной туалетной водой,  он был безупречен благодаря вниманию Ольги, ухожен и любим. От  него веяло благополучием  и  налаженной семейной жизнью…

    — Сонь, привет! Ты готова?

Конечно, не готова. Но разве это что-то меняет?

    В машине  плавал аромат  кофе,  играла музыка, мы  молчали .  Он был не разговорчив в силу своей профессии.  Я  –  в силу внутренних настроений.   Пробка в центре… Теперь это минут на сорок, не меньше.

    — Тебе не нужно никуда ехать,  —  вдруг совершенно неожиданно нарушил молчание полковник, —  тебе  не нужно выходить замуж. Не бойся портить отношения, если они портят тебе жизнь.

Я удивленно посмотрела в его лицо. Оно было, как  всегда  спокойно-невозмутимым. Ох, уж эти мне из ФСБ. Откуда они такие появляются?   Хотя…  С Ольгой только такой и сумел справиться: сильный, мужественный, волевой.

    — А что, по твоему, мне нужно делать?

    — Ждать.

    — Так я  жду всю жизнь.

    — Чтобы сказать всю жизнь, нужно ее прожить. У тебя она не закончена.

    — Расскажи это Ольге и моим родным, которые меня  извели.

    — У Ольги и твоих родных есть собственные жизни. Пусть они в них и разбираются.

    — Предлагаешь порвать со всеми отношения?

    — Если с тобой рвут отношения,  не жалей. Пусть они жалеют о потере тебя.

    — Виталий,  а почему ты никогда раньше не говорил со мной так?

Он не ответил.  А я не  настаивала.  Уже подъезжая к даче, наш муж твердо  сказал:

    — Я понял, что ты сама должна все  решить. Но вижу, что не можешь без поддержки. Кто-то должен прийти, взять тебя за шиворот и остановить.





    Девчонки  радостно  накинулись обниматься,  я улыбалась,  обласканная   теплом   и искренностью.  А когда они немного ослабили хватку, то  увидела, как по дорожке из дома идет к нам   старый знакомый  «Хоббит». Вот это сюрприз!

    — Ждал тебя часа два. Чай с нами пил.  —  Прошептала  мне   Рита и  утащила девчонок домой.

    — Здравствуйте.

    — Ну, здравствуй, коль не шутишь.

Сказал, как обычно,  полушутя,  но  глаза не улыбались.

    — Уезжаешь, значит?

    — Уезжаю.

    — По Парижам соскучилась? Конечно! Что тут с нами, дураками…  Ну, и катись. Ждут тебя  Парижи, дурынду несусветную!

Он рассердился,   и начал резиновым сапогом стучать по бордюру дорожки. Я молчала.  И вдруг, как гром среди ясного неба

    —  «Степь распластана ввысь, красный мак на коленях так вечен»…

Я вздрогнула, словно получила  сильный удар хлыста.

    Он вскинулся и бросил:

    — А теперь катись.  Жила-жила, а ума не нажила.

Развернулся и быстро пошел в сторону леса.  Я не могла сдвинуться с места.  Лишь через четверть  часа , еле передвигая ноги, словно на них были вериги,  поплелась от  ворот к дому.

    Девчонки делали вид, что не замечают ни дорожек от слез, оставленных на щеках, ни тоски собачей в глазах.

    Рита ставила теплый и ароматный  пирог  из абрикосов  на стол, Виталий играл на гитаре, Ольга с Диком на руках сидела рядом и задумчиво смотрела в огонь камина.  Аллочка   гремела духовкой  на кухне. Я ни к чему не приставленная, присела на краешек кресла  так , словно в любую минуту собиралась сорваться и убежать. Ледяные руки   синели от  внутреннего холода

    — Не вздумай, — строго сказала Ольга. – Даже не начинай лить слезы по своей мифической любви.  Господи, когда уже мы тебя приземлим в Европе. Ужас какой-то.

    Виталий перестал играть. Мы с ним переглянулись.  «Ну, вот, что я говорила», — сказали ему мои глаза.  « А по барабану их советы», —  ответили его.    Как же важна была в этот момент  для меня    уверенность, спокойная мужская уверенность и сила.  Когда-то давно я поддержала его. И мы вдвоем  урезонили Ольгу.  Теперь он встал ко мне спиной  к спине….  Спасибо!

    Подруга  подняла бровь, опустила на пол сонного пса и, развернувшись к мужу,  спросила:

    — Ты опять начинаешь?  Мы же договорились.

    — Ни о чем мы не договаривались, — ответил Виталий.

Спокойно и ласково, обнял ее за плечи и увел на кухню к подружкам.





    А  после чая мы пошли гулять в лес,  и я думала о том, что в Париже совсем  иная, ухоженная красота. Что там я не встречу валежника,  трухлявых пней с опятами,  булыжников посреди дороги. Причесанный и  накрахмаленный, а в иных местах оккупированный эмигрантами, он ждал меня, но… Я была готова остаться прямо здесь, в сосновом лесу, под  кустом орешника… И пусть на мне джинсы и свитер, нет желтых цветов и одиночества на скамье… Пусть… Но есть надежда, что здесь мы еще можем встретиться. А там? Там —  никогда… Там все иначе устроено. В Париже не могло быть ни Мастера, ни Маргариты … Я там долго жила. И знаю это доподлинно.

    Ольга снимала на камеру. То всех вместе, то каждую по очереди.  Дик, ошалевший от лесных запахов носился  по  лужайкам.  Виталий охранником шел позади.

    — Девчонки, смотрите, —  Аллочка подняла голову к небу. Прямо над поляной, где мы остановились,  летели  утки  порванным  клином в сторону тепла и еды.

    — Понял? – Засмеялась Ольга, глядя на мужа, — кто глупее птицы?  А и те понимают, куда нужно  бежать.

    — Глупее птицы только человек, — ответил спокойно наш муж.  —  Нужно слушать свои инстинкты. И потом  птицы улетают не навсегда.   В этом вся разница.

    Клан  спал. Я сидела в прибранной гостиной. Камин почти погас, тихо до одури…  Со странички в контакте на меня смотрели друзья, с которыми мы сблизились за последние два года.  Один из них называл нашу группу – бандой. Я улыбнулась.  Мы знали друг о друге много всего, грелись , обмениваясь комментами, поддерживали   в неприятностях  и  радовались  удачам.

   « Дорогие друзья,  прощаюсь с вами. Закрываю аккаунт.  Благодарю за каждое мгновение, что мы провели вместе. Желаю вам  сохранить свет и доброту, которыми  вы так щедро делились со мной  все это время.  Спасибо вам. Обнимаю. И каждого  забираю с собой в сердце».   Нажимаю отправить. Все.

   Хлопоты  скрасили   хмурое, дождливое  утро.  Нужно было вернуться в город  за   чемоданами, потом – аэропорт.

   Я пыталась поймать  взгляд  Виталия. Но не тут-то было.  Он поддерживал, но решение оставлял за мной.

   Машина тихо двинулась по улице вдоль леса. Метров через пятьдесят  « Хоббит»  преградил нам путь, выйдя из птичьей столовой.

   Виталий открыл окно.  Тот передал ему какой-то кулек и сердито сказал:

   —  Отдай  этой курице. Пусть сразу оденет.  И чтобы не смела снимать.

Не взглянув на меня, зашагал в обратную сторону.  Я развернула  обрывок замусоленной газеты и остолбенела.  Старинный золотой  браслет с  эмалью, украшенный  изумрудами и сапфирами.  Явно конец восемнадцатого, начало девятнадцатого века.  Сказочная красота.  Минут пятнадцать ушло  на эмоции подруг.  Я одела эту несусветно дорогую игрушку  на запястье.  « А над бездной твоей, над рассветною бездной свирель»…   Тряхнула головой, прогоняя этот непрекращающийся морок.

     Слез не  было. Все летели вместе, кроме Ольги и  нашего мужа. Потому как они были не выездными.   А  родственники должны  прибыть  спустя неделю.  Свадьбу назначили на середину ноября.

    — Прошу вас декларацию на вывоз, — вежливо обратился ко мне таможенник.

    — Какую декларацию?  — Ольга  выступила вперед  и задиристо  посмотрела  на  блюстителя.

    — Мадам провозит с собой   раритет, который имеет историческую ценность.  Необходим полный набор  разрешений на вывоз.

Ольга растеряно смотрела в   лицо  мужу.  Но тот пожал плечами.

    — Сделай же что-нибудь, — попросила она жалобно.

    — Не могу.

И тут мы встретились глазами.   И я поняла:  он все знал заранее.  Последний выбор, самый главный  оставался за мной. Я могла снять браслет и отдать его Ольге.  Медленно отстегнула замок и  протянула дорогую игрушку.

   — Сонь, ты не переживай, я тебе его переправлю со всеми надлежащими документами. Скоро  наденешь. Не психуй.

   — Я не психую. Носи  на здоровье.

Виталий поднял глаза: «Я сделал, что мог», —  сообщил его взгляд.

   Когда я шагнула  на  трап,  резкий порыв   ветра  сорвал берет с головы.  Желтым листом полетел он  в сторону аэровокзала. И именно в этот момент  я  развернулась и бросилась назад, бегом, словно боясь, что меня кто-то удержит и силой запихнет в самолет…



   Спустя неделю я вернулась к себе на Черноморский.  Был четверг.  Вечер. Я шла пешком после работы по бульвару. Зажгли тусклые энергосберегающие  фонари.  Сырой воздух пах грибом, прелым листом и  вымокшей землей.  Осень потеряла свою золотую сказочную красоту.  Но я все-таки нашла с десяток кленовых оранжево-желтых листьев.  Завтра нужно будет отдать в чистку длинное черное пальто и, наконец, надеть шляпу, скоро снег.

   Навстречу мне шел  Он…   Наши глаза встретились.


P.S.        —  Куда сбегают русские невесты?
            —  Они сбегают  в  настоящую  любовь…




     Глава 8.


              Трудно победить врага, живущего в твоей голове


   Прошло два года. Скоро очередная весна.  Но пока  еще холодно.  Снег  лежит  неровными шапками на бордюрах, но уже подтаивает  в тех местах, где дневное солнышко  настойчиво напоминает:  летим в лето.  Я сидела за компьютером и  редактировала истории болезней, чтобы окончательно сдать их в архив.  Отпускала своих пациентов в свободное плавание.  Сорок человек плавающих. Улыбнулась, на мгновение,  представив картину в красках.

   Телевизор бубнил  на одной ноте, мешая сосредоточиться, но  Вика, которая сегодня пришла убирать квартиру, мыла кафель на кухне, и  внимательно слушала  какие-то вопросы на какие-то ответы.

   — Софья Андреевна,  вы   завтракать  будете? —  Она заглянула ко мне в комнату.

Я оторвалась от писанины и, потянувшись, отправилась  пить чай.

   — Истинным мужеством обладает только тот, кто заранее знает, что с ним случится, но идет  и добровольно жертвует  собой.  —  Сообщил неизвестный мне священник на канале «Спас».

   — Ой, вы ешьте и слушайте, такая интересная передача  про Заболоцкого, — Вика  слегка прибавила звук, —  вот, ведь, человек жил себе, талантливый, стихи хорошие писал, а его —  то в тюрьму, то в ссылку. Измучили всего, здоровья лишили. А за что? За то, что сегодня харизмой называют и премии литературные дают. Вот скажите мне, Софья Адреевна, отчего так бывает?  Проходит двадцать лет, и то, что считалось плохим, вдруг становится хорошим.  За доллары у нас сажали, мне мама рассказывала, и  после девяностых обменники открыли. А люди страдали. Им же здоровья уже никто не вернет. И память не сотрет…

Что я могла ей ответить? Начать заунывно рассказывать о смене формаций?  Говорить о тотальной глупости человеческой?  О том, как  огромная машина ломает и коверкает судьбы ни в чем не повинных людей?  О том, что общество держится на «трех китах»:  стремлении доминировать и управлять,  удовлетворять сексуальные желания и  сытно жить?   Зачем ей знать все это?  Может быть, ее незнание  и помогало  сохранять этой молодой женщине  радость восприятия мира и оптимизм?

   — Викуся, а где у нас шоколадки лежат?

Сказала и запнулась. В голове пронеслось: « А у нас есть пыточные шоколадки?»  Воспоминанием  сдавило горло…


   Мы сидели в кухне. Он ел, а я смотрела.  Редкий дар – уметь есть вкусно. Редкий дар – уметь так делать  исключительно все.  Смешной короткий ежик на голове, красивые  умелые руки,  фантастической глубины глаза… И еще внутренняя нервность,  вздрагивание,  необходимость  куда-то  спешить, срываться с места  и бежать… Куда? Зачем?   Целостность? Нет. Здесь была иная красота.  Красота разрозненности, если я правильно подобрала слово. Такими бывают поэты, художники, музыканты. Тонкие,  по-особенному организованные люди. Вздрагивающие, когда приходят слова, ноты, сюжеты картин.  Живущие сразу в нескольких вселенных, проявленные в физическом мире всего лишь на треть, да и то ради того, чтобы просто выжить.  Сложные и   редкие.  Те, которых все подряд пытаются встроить в  скучную  жизнь,  в правила, придуманные обыденностью.  Но они не встраиваются, бунтуют,  кто как может…  Он был из их числа, лучший из них – мой Мастер.  Написанные им стихи завораживали многих, дамы падки на  истерические экстазы  и  так рекламируемую сегодня  пошлую  распущенность.   В моем случае все обстояло  иначе. Я жила внутри его строк, как дома,  потому что это и был мой единственный дом на этой планете. Мне было там тепло и понятно. Все. От начала и до конца.  Думаю,  что  он не был Моцартом от поэзии.  Но таланты не повторяются, они  всегда эксклюзивны.   Просто  между нами случилось   абсолютное  попадание: из одной души в другую.  Полностью совпали вибрации.  И сложились в невозможные отношения.  Казалось бы, должна  проявляться полная гармония?  Не тут-то было.  Если сложить друг с другом два зеркала, что они отразят?  Лишь друг друга.  А ему необходимо было отражать весь мир вокруг… А иначе, о чем писать?  Пока мы были вместе,  он писал изнутри любви.  Как никогда много… Летал в строках , парил в чувствах… Но не строил пространств… Потому что для него их строила я. Он жил в них, дышал  и пел каждой строкой.  Моей любви хватало, чтобы  расширять его мир до горизонта, питать и окрылять.  А потом…


   — Софья Андреевна, — Вика  выложила на стол,  разломанную на плиточки шоколадку.  —  Вот, ваш любимый, с миндалем.

   — Спасибо.  Я возьму с собой немного, а ты  досмотри передачу, передохни, если проголодалась —  поешь.

   Шоколадки  стали для нас с  Вадимом  особым  символом. Мы каждый раз пытались накормить ими друг друга. Отсюда и возникло это смешное:  пытать шоколадкой. Потом  трансформировалось в «пыточные шоколадки», да так и застряло в пространстве невозможных отношений.

   Тем, кто когда-либо выходил из оных,  думаю, будет понятным, что, если люди приходят друг к другу,  то они просто приходят и все.  А вот когда расстаются… Всегда нужно придумывать причину  и объяснения. И не только для другого, но и для себя.

   Вадим  появился в моей жизни тогда, когда я полностью смирилась со своим одиноким положением и перестала  ожидать каких – либо перемен.  У меня было спокойно и легко на душе.  Любить  профессию, служить по возможности честно, иметь свободное время для досуга и встреч с подругами, теплый и уютный дом…  Что еще нужно?

   А было нужно. Было так нужно, чтобы рядом появился человек. Мой. Во всех смыслах.  Я  не ожидала от него ничего сверхъестественного.  Мне не нужны были результаты отношений. Меня волновали сами отношения.  Глубина и полнота их.  В его случае было все зеркально.  Он планировал жизнь в одиночестве, напитавшись  неудачным  браком.   Проблемные люди притягиваются, как магниты.  Вот мы и получили в подарок друг друга…

   Я  сидела перед монитором, забыв об историях болезней, забыв о времени.  Наше первое свидание было таким  теплым, таким нежным

   — Я помню всё до мелочей… Как мы встретились…Меня, мокрого, в отчаянии найти цветы в твоей столице…Метро…Дорогу домой…Твои глаза…Там, куда мы вошли, были лишь твои глаза…

   Поэт… Он говорил мне эти слова, когда расставание темным облаком уже витало,  кружило  и наводило   смертельную тоску.

   Теперь по прошествии времени я понимаю, что  намерения определяются прохождением через уйму препятствий.  И чем выше приз на выходе из лабиринта, тем сложнее и опаснее сам лабиринт.

   У подруг было иное мнение. Они считали, что нас не пускают друг к другу. А значит, не нужно и пытаться выстраивать совместную жизнь.  Обычно  мои девочки  не проявляли полного единодушия по каким-либо вопросам. Но в данном случае  голосовали единогласно: разбегаться.

   — Он такой сложный, нервный, из тонкой высшей  материи, — говорила Аллочка. —  А ты у нас нежная, мягкая… Съест и не подавится

  Тамара открывала свой кондуит и вычисляла меня по  своим «славянским» заморочкам:

   — Вот смотри, — говорила она голосом лесной девы, — ты по всем статьям относишься к образу Василисы Премудрой.  Она  у нас верный друг, помощник и вдобавок, красавица. Но это не главное. А важно то, что в тебе скрыто магическое могущество и мудрость.  Ты активная,  самодостаточная и проницательная, а, главное, до конца совместной жизни будешь поддерживать своего любимого  всегда и  во всем. И еще в тебя заложена абсолютная верность избранному, будь то дело или человек.

   — Да что ты? – Ольга издевательски смотрела на подругу, — он пить будет, гулять будет, а она поддерживать?

   — Нет, — серьезно отвечала ей Тамара, — не будет, потому что Соня такого просто по определению не выберет. Она точно знает, чего хочет.

   — Да? – Ольга снова ерничала, —  так-таки и знает?  Скажи нам, убогим, Софья Андреевна, что же такого незаурядного ты нашла в своем визави?

   — Не знаю. Мы – едины, но при этом полюсны. И оба это чувствуем. Как белое и черное, как инь-янь…  И  так долго шли друг к другу, столько испытаний перенесли…

   Разговоры, разговоры…



   Вика закончила уборку в кухне.

   — Софья Андреевна, я домой.

   — Спасибо тебе.

Проводив шуструю помощницу, я села на диван и открыла  Ларошфуко: «Твердость характера заставляет людей сопротивляться любви, но в то же время она сообщает этому чувству пылкость и длительность; люди слабые, напротив, легко загораются страстью, но почти никогда не отдаются ей с головой».

   Звонок в дверь прервал душеполезное чтение. Сердитый лай сообщил, что пришел чужой.  Я смело открыла дверь. На пороге стоял наш слесарь-сантехник в одних шерстяных носках.  Ботинки держал в  левой  руке, в  правой – чемоданчик с инструментами.

   — Пустишь?

Таджики никак не привыкнут к обращению на «Вы». С какой стати я буду его перевоспитывать?

   — А что случилось?

   — Заявка пришла, что по твоему стояку идет подмес воды. Пусти, проверить надо.

Когда женщина долго живет одна, то осваивает ряд смежных профессий. Так, на всякий пожарный случай. Понимая о чем речь, я пожала плечами, заранее зная, что ничего он не найдет и не проверит, потому что все уведено под пол, под ванну, а краны — шаровые.    Он аккуратно поставил ботинки и чемоданчик. Крадучись пошел обследовать кухню. Повадки  у него  от кого-то из семейства кошачьих.

   — Ты не передумала?

Я ждала этого вопроса. Последние пять лет Анзур  приходил проверять батареи дважды в год.   Моя квартира  находилась на последнем этаже.  Нужно было  спускать воздух, сливать остатки воды при отключении, одним словом, он  приходил по делам. Но в дополнение к ним каждый раз сватался. Обещал, что будет сам все делать и, главное, варить самостоятельно суп.  Выдержать такое сложно. Но два раза в год  у меня это получалось, правда, с трудом.

    Занудным голосом и на одной ноте, я в который раз объяснила, что не передумала. Он покачал головой:

    — Какой ты упрямый женщина. Вот мне не повезло.

Еле сдержалась, чтобы не рассмеяться, обидев явно горячего парня.

    — Так ты найти себе другой объект для ухаживания.

    — Зачем? – Удивился вполне искренне, —  ты мне подходишь. У меня жена дома есть, а тут нет. Трудно без женщины.

    — Анзур, я же тебе сказала, что по моей религии нам нельзя жить по мусульманским законам. У нас разрешено иметь лишь одну жену. И точка. Посмотрел?
Он вздохнул:

    — Что я тут увижу? Все закрыто плиткой.

    — А то ты не знал?

    — Знал. Но надо было испытать еще раз.

    — Испытал?

    — Да…

    — Теперь иди, ботинки не забудь.

Он снова покачал головой, вздохнул и вышел из квартиры. Резко обернулся:

    — А хочешь я тебя со своей старшей женой познакомлю?

    — Боже, упаси!

Он что-то еще говорил, но слов за дверью разобрать было невозможно.

    Через пару минут в дверь  снова позвонили. Посоветовав себе не терять самообладания, пошла открывать. На этот раз я собиралась ему сказать все, что думаю и пригрозить участковым.

    Но на пороге стояла  Ольга.

    — Привет, — как обычно начальственно и с налета, — мы едем поговорить.

    — А что, дома поговорить мы не можем?

    — Нет. Здесь у тебя витает дух того, от кого бежать нужно, сверкая пятками.

Я вздохнула.

    — Оль, ну, от кого бежать? Мы итак  разбежались… Вернее, он разбежался.

    — Надолго ли? Опять сойдетесь душу  мотать. А мы потом будем сердце  лечить. Тебе нужен спокойный вариант. А этот визави угробит за год. И не возражай.

Я и не пыталась. Себе дороже.

    — Куда едем-то?

Спросила, открывая шкаф. И в который раз улыбнулась женской присказке: «А одеть-то нечего…».

    — К Тамаре на дачу едем. Виталий внизу ждет. Мужа моего не томи. Быстро. Но не вздумай наряжаться в балахон. Так… — Ольга осмотрела полки с одеждой. – Ужас. Одеть-то нечего.

И мы, расхохотавшись, плюхнулись на диван. Совсем как тогда, когда были девчонками.



    У подъезда стояли две машины. Я вопросительно посмотрела на подругу.

    — Тамаре везем жениха очередного. Муж надолго не задержался. Нужно снова пристраивать.

Я оторопела.

    — Садись во вторую машину и по дороге разберись с претендентом. К концу пути у тебя должно сложиться четкое мнение: подходит он Тамаре или нет.

   Внедорожник, в котором мне предстояло путешествовать, был англичанином и явно ручной сборки. Из него вышел красавец в возрасте пятидесяти пяти – шестидесяти лет, ухоженный и похожий на Вячеслава Тихонова в роли   Штирлица. Ну, да… Друг Виталия… Все ясно.

    — Рад встрече, — голос был удивительно спокойный и приятный.

    — Добрый день. Меня зовут Софья Андреевна. Вас?

    — Илья Сергеевич. Рад знакомству. Прошу…

Уселась на удобнейшее сидение  и поняла, что климат-контроль в машине работал идеально. Но музыки не было. Хорошо, сможем поговорить. Хотя… С друзьями Виталия вести беседы – дело весьма затруднительное. И все-таки мы поговорили. Я старалась не быть навязчивой, прислушиваясь к нему, и затрагивать только те темы, на которые он отзывался.  К концу пути у меня было чувство, что я отработала дежурство.

    — Софья Андреевна, вы чрезвычайно хороший собеседник,  — сказал мне  полковник ФСБ, подъезжая к даче, —  впервые я беседую с женщиной, которая меня ни разу не напрягла. Это дорогого стоит.

Я улыбнулась в ответ, что означало: «Благодарю».

    Тамара вышла  встречать  на улицу. Она была бледна и беспокойна. Худший вариант для знакомства. Илья Сергеевич метнул на нее быстрый взгляд. Ох, уж, эти мужские взгляды… Охватывают картину в целом. Разведчик, одним словом. Как говорят, среди них бывших не бывает.  Она съежилась под этим стальным и холодным оружием, вымученно улыбнулась и, пригласив всех в дом, первая зашла в дверь. Мы с Ольгой переглянулись.

    — Вы идите, — сказала подруга  Виталию, — поухаживайте за дамой, а мы тут обсудим наши дела русалочьи.

    Виталий понимающе кивнул, а по лицу Ильи Сергеевича вообще было ничего не понятно.

    — Ну? – Ольга не спускала с меня пытливого взгляда. – Говори!

    — Хороший. Умный. Сдержанный. Воспитанный. С юмором. Одинокий. Но от одиночества не страдающий. Слушай, а как вы его уговорили на знакомство? Ведь, как я поняла, ему оно по барабану.

    — Мы это еще посмотрим. Пошли.

 Ольга решительно направилась в дом. Ей бы армией командовать…

    Я задержалась ненадолго. Как-то сразу вспомнились дни, которые мы все вместе  проводили регулярно здесь, на даче, моего поселкового блаженного друга, кормившего птиц с руки, спокойное и светлое счастье, которое улетучилось, сбежало вместе с моей незапланированной любовью. Где ты, Мастер? Как тебе живется без меня? Как дышится? Какие сны ты видишь без меня? Какие стихи пишешь? Единственная моя любовь, запретная, несостоявшаяся. Только не плакать.

    Дверь открылась. На пороге стоял Илья Сергеевич.

    — Софья Андреевна, подруги волнуются, — металлических ноток в голосе поубавилось.

    — Иду.

    Трудно себе представить двух людей настолько не подходивших друг другу. Но Тамара не сдавалась. Она развеселилась, на щеки вернулся прежний румянец. Рассказывала о том, как путешествовала, что видела. Много, на мой взгляд, слишком много. Надо бы ее остановить. Я видела, что «жених» уже все понял. Он поглядывал на нашу красавицу вполне благосклонно. Требовалось снизить пыл подруги. И тогда все случится.

    — Том, пойдем на кухню, покажешь мне, как включить духовку.

Она вытаращила на меня глаза. Открыла было рот, чтобы сказать, что я это проделывала сама без всякой помощи тысячу раз, но  промолчала и послушно отправилась следом за мной.

    — Зайка моя, остановись, — попросила ее, обнимая за плечи. – Он уже все понял. Ты ему понравилась. Да и кому ты можешь не понравиться? Больше не фонтанируй. Мужчины такого типа, как Илья, устают от долгой болтовни. Побудь загадкой. Пусть он узнает о тебе не все сразу. Пусть медленно открывает тебя для себя. Он явно  гурман. Дай ему не переесть, оставь возможность  удивляться.

    Вернувшись в гостиную, мы поняли, что команда готовится к концерту. Виталий привез гитару. Вечер обещал быть теплым.

    Я ушла к себе в комнату, чтобы слегка передохнуть. Они расслаблялись, а мне приходилось  работать, как  обычно, когда подруги решали свои личные проблемы.  За окном витали сиреневые сумерки. В эту самую минуту так  остро захотелось прижаться к любимому плечу… Холодно, как же одиноко и холодно без него… Невозможные, совершенно невозможные чувства в продолжение невозможных отношений.  Вспомнила, как   в припадке философских размышлений о жизни,  мы с Ольгой  сидели  у меня в маленькой гостиной и упражнялись не только в поедании пирожных.

    — В моем окружении никогда не было слабых людей. – Сказала подруга, откинувшись на спинку кресла.

    — Ты уверена?

    — Абсолютно. Со слабым человеком в разведку не пойдешь. Сдаст. Обязательно сдаст. И выберет привычный для себя способ реагирования на жизнь.  И хуже того, найдет кучу оправданий, почему поступил предательским образом. И убедит себя самого в том, что прав. И тебя еще сделает виноватым за то, что слил. За то, что по своей слабости сдал тебя.

    — Оль, но ведь сильных людей  мало. Я тоже – слабая…

    — Ты? – Она уставилась на меня, словно увидела впервые, — ты не слабая. Тебе можно иглы под ногти загонять. То, что ты плачешь от боли, а не кидаешься с нагайкой на всех подряд, ни о чем не говорит. Вернее говорит, о твоей доброте душевной. Но я столько лет тебя знаю… Ты хоть раз сдала кого-нибудь?

Я молчала. Она вышла на балкон с чашкой чая и две собаки тут же пустились следом. Ольга гладила сразу обеих и о чем-то говорила с ними. Голос стал мягче, женственность во всей своей красе опять отправила  «воина» в местную командировку…. И в этот момент, наблюдая за ней из гостиной, я отчетливо поняла, что всю жизнь предавала только одного человека – саму себя. Предавала свою мечту, любовь, жизненные планы… И каждый раз ради  другого,  совершая бесконечные  подвиги.  С каждым разом становилось все больнее и больнее. Вы знаете откуда появляется эта избитая и ставшая пошлой фраза: полюби себя?  Она рождается из абсолютной нехватки любви к тебе других живых людей. Им проще проявлять свою не любовь, обязывая тебя на не взаимность. И все разговоры, что необходимо любить другого – правильны для святых. Но когда дело доходит до того, что ты в реальности никому не нужен, что твоей любовью пользуются, как бодрящим лекарством, как донорской кровью, что тебя пьют и пьют, но ничего не дают взамен,  становится очевидным, что в какой-то момент, ты просто падаешь от истощения. И тогда никому до тебя нет никакого дела. Потому что взять у тебя больше нечего.  Рассуждая подобным образом, я отчетливо понимала, что в  этих умозаключениях есть  правда и ложь.  Источник любви бесконечен. Любовь  не может заканчиваться просто так.  Что же перекрывает доступ к ней?  И снова я возвращалась на тот же самый круг… Здесь были ответом чужие слова и чужие решения, но они не становились моими.  А чужой опыт – всегда чужой.

    — Знаешь, — Ольга вернулась в гостиную, — ты вот говоришь о любви, сколько я тебя помню, но если ты не знаешь, что это такое, если тебя в детстве никто не любил той самой твоей безусловной любовью, то каким образом ты сумеешь полюбить так кого-то?  Любви, как и всему остальному, нужно обучать…

    — Или найти ключи к  многочисленным дверям в душе, чтобы открывая  нужную, выпускать  наружу то, что спрятано за  ней. В сердце каждого человека живет вся полнота всего. Это как  файлы с программами. Вот только  ключи от них утеряны или перепутаны.

    — Просто невозможно, да и не нужно активировать все программы сразу, – Ольга задумчиво посмотрела на меня, — каждый раз включается именно та,  которая важна для сиюминутной реализации. А если ключи утеряны, она не включится. И тогда начинаются страдания. Страдания, это как лечение от компьютерного вируса, попавшего в душу. Вычищают.

    — А молитва?

    — А молитва – это код доступа. Логин и пароль. И чем выше мы поднимаемся к Богу, тем сложнее логины и объемнее пароли.

    — Отчего?

    — А чтобы взламывать было сложнее. В высшие вибрации подниматься трудно, удержаться еще труднее, а падать, практически смертельно. Вот и берегут молитвы со сложными кодами доступа в этих мирах от всякой  вирусной нечисти.

    — Оль. А ты никогда не задумывалась, отчего Господь оставил людям всего одну молитву? Отче наш… И только во времени человечество сотворило тысячи вариантов…

    — Ну, во-первых, это потому, что история пыталась запомнить и осознать весь опыт Церкви.  У нас же приводятся в пример молитвы, которыми молился Василий Великий, Григорий Богослов, Иоанн Златоуст  и многие другие святые. Помнишь, как ты сказала? Господь целует даже намерения… И молиться можно своими словами, было бы от сердца. Вот люди и молились своими словами, а потом восходили в такую область святости, куда и другим хотелось попасть. Человек ошибочно думает, что, читая молитву святого,  он сам может стать им. Не может. Но, справедливости ради… Этот святой слышит, что ты доверил ему в эту секунду свою душу, слышит и помогает, если это идет тебе на пользу… Мир устроен не так просто, как нам кажется. Он сложнее и объемнее…  Как люди создали компьютеры? А также, как обученные любви изливают ее в мир. Нельзя создать то, о чем ты не имеешь ни малейшего представления. Создавая компьютер, человек пытался повторить себя самого. И до сих пор пытается… И будет это делать дальше,  усложняя и совершенствуя программу своей жизни до тех пор, пока не уподобится Господу… Но это мои умозаключения.  Если бы люди знали, насколько они прекрасны и богоподобны…  Жизнь каждого человека превратилась бы в поиск утраченного рая и движение к нему.

    Я слушала Ольгу, самую уверенную в себе, самую благополучную в реальном мире женщину бальзаковского возраста, которая  сумела воплотить в жизнь все свои мечты. И желая своей подруге самого лучшего, я очень честно сказала:

    — Ты такая замечательная, Оль. Просто  настоящий друг.

Теплая улыбка была мне ответом. И практически в ту же минуту, не сбрасывая оборотов, она закончила свою мысль,  ради  которой  и выносила мне мозг добрых полчаса:

    — А тебе всегда будут посылать мужчин определенного типа.  У тебя программа стоит –  материнская. Очень выражен этот аспект. Учти, твои уже не юноши будут только совершенствоваться в своем негативном для тебя опыте. Прими, наконец, эту реальность.

    — Какой ужас, —  простонала я, как проговорила.

    — Да – ужас. Поэтому выбирай: или одиночество, или  партнеры, которые кроме мучения ничего не способны тебе предложить. Вот это и есть программа, заложенная в тебя.

    — И что? Никакого выхода?

Она задумчиво теребила край плюшевого пледа.

    — Знаешь, гипотетически можно себе представить, что ты сама или кто-то другой активирует в тебе новую программу. Но я не знаю… Чтобы увидеть это нужно быть святым. Чтобы ее активировать нужно быть настоящим мужчиной, как наш общий муж.  —  Ольга улыбнулась своим мыслям о Виталии.  —  Сонь, а сама-то ты что хочешь?

    — Не поверишь… Я хочу хоть однажды испытать в жизни неведомое мне … Я хочу, чтобы меня полюбили так, как это делала бабушка, которая меня воспитывала. Я хочу, чтобы меня полюбили так, как я, наученная ею, делаю  сама… Я хочу, чтобы этому человеку была нужна я такой, какая есть и чтобы он никогда не слил меня, нас, ради кого-то или чего-то   другого, объясняя  собственную слабость обстоятельствами жизни… А в сущности просто не выбором нас…




Вот и все, я тебя от себя отучаю,
Вот и все, я тебя от себя отлучаю,
Отучаю от встреч, ровно в пять не встречаю
Отучаю от  рук и от губ отучаю.

    В гостиной пели… В сиреневых сумерках снежинки были тоже сиреневыми… Я стояла возле окна, раздернув штору. Боль строки, которая не уходила из моего сердца, стала привычной: «Совпади только ты! Только ты со мной совпади… Ты — имя… и — мя… им  я – ничего…»

    Где же ты, Мастер?

   В дверь постучали.

   — Софья Андреевна, за что вы нас оставили?

Голос Ильи Сергеевича был  полностью лишен стальных оттенков. Ну, вот, кажется, мы взяли и эту крепость. Я вернулась к ним. Коньяк сделал свое  дело, расслабив очень серьезных людей до состояния открытости,  и отложил все роли на завтра.

   — Сонь, давай твою любимую споем, — Ольга довольная удачным вечером стала снисходительной даже к моему «дурному вкусу». –  Вит, ты знаешь эту попсу? Как там? «Для меня нет тебя прекрасней, но ловлю я твой взор напрасно. Как виденье неуловимо, каждый день ты проходишь мимо»…

    Жизнеутверждающее: «Не умирай любовь», — опять загнало иглу ко мне в солнечное сплетение.

    На следующий день мы чистили дорожки, чинили водосток, гуляли в лесу, вечером, по дороге в Москву, заехали в Саввино-Сторожевский монастырь на чин прощения – особую службу, которой открывался Великий пост. Потом Илья Сергеевич высадив меня возле подъезда, повез домой Тамару.

     Когда я заходила в лифт, телефон мяукнул.

     — Как ты? – Мастер прислал сообщение…




     Глава 9. Пограничные состояния.

                «Я потерял всё, что имел. Значит,с этого мгновения 
                я могу только приобретать!» —  Эккю Содзюн


   — Интересно…

 Ольга взяла с  моего письменного стола листок бумаги с заголовком: «Пограничные состояния».

   — Все-таки решила писать диссертацию?

   — Материала много, тема у нас мало изученная.  Вот и думаю…

   — Давно пора. Защитишься и пошлешь Вакулова куда подальше.

   — Оль, он не мешает мне жить. И потом, в его клинике можно столько всего  увидеть. На три диссертации хватит. Так что не нападай.

   Она посмотрела на меня как обычно,  тем самым взглядом, где ирония и любовь стали родными сестрами.

   —  Ух, ты, — эмоционально прокомментировала  подруга  последнее предложение, —  состояния по типу шизофрении. Сонь, а чем они отличаются от самой шизофрении?

   —  Отличаются.  Хотя…

   — На кроликах, проще объясни. Я курс психиатрии выбросила из головы напрочь. Хотя, возможно, поспешила.  К стоматологам приходят  разные и знания бы пригодились.

   — Я тут одну пару  наблюдала.  У женщины  с  вполне устойчивой психикой  на пятом году совместной жизни  стали проявляться симптомы невроза.  Муж у нее с особенностями поведения. Неделю влюблен страстно. Прямо-таки включен в нее  до обожания. Потом резко отстраняется, становится холоден и  безразличен. Но перед тем, как  уйти на дистанцию,  он говорит что-то или ведет себя так, что делает виноватой в этой отстраненности ее. И каждый раз, углубляя ее чувство вины, подчиняет жену,  как жертву.  Такая вот разновидность  эмоционального рэкета.    Но это слишком мягкая формулировка.

   — Ну, да, — Ольга засмеялась, — рассматриваем  тип: сволочь обыкновенная в естественной среде обитания.

Я оставила без комментариев выпад подруги.

   — В другой паре я наблюдала, как  формируется  алкоголизм  по тем же схемам.  Но там жертвой был мужчина. В третьем случае – сын  истеричной  мамы, которая каждый раз начинала болеть или умирать, или становиться беспомощной и требующей пристального к себе внимания,  если молодой человек пытался  сделать  что-то вразрез с ее планами. Помнишь нашу общую подружку из «Океана»?  Про нее рассказываю. Там свекровь  отравила им жизнь с мужем навсегда.  В четвертом… Ну, это не так важно…  И знаешь, что интересно, люди с шизофреноподобными  состояниями – гениальные манипуляторы. Обыграть их могут только те, кто знает все их схемы. Обыграть единственным способом – отказавшись  от их игры.  Но вылечить  крайне сложно. Потому что выработанный  ими годами  способ манипулятивной  защиты, создает для них  хоть какую-то видимость  жизни в этом мире.  В  сущности,  это все сводится  к тому,  как  жертва встречается  со своим преследователем.  И знаешь, бывает так, что жертва – вовсе и не жертва, а самый, что ни на есть преследователь.  В обычных парах такое может  присутствовать. Но в допустимых дозах.  Преследователь и жертва  меняются  местами друг с другом.  Но в случае с шизофреноподобными состояниями  все куда опаснее…

Ольга  усмехнулась  и прокомментировала:

   — Знаешь, как все это называли наши бабушки?  Вампиризм.  И никакой науки им не требовалось, чтобы понять: вампир перед ними или нормальный человек.

Ну, да… Наши бабушки были мудрее …  Мы же привыкли опираться не на мудрость, а на науку.  Про вампиров смотрим фильмы, а в жизни не понимаем, что это за явление такое. Вспомнила, как прочла тут на днях диалог:

   — Вы не должны позволять себе превосходства.

   — Только что вы убедили меня в обратном.

   — Каким образом?

   — А вы говорили со мной из позиции превосходства учителя.

Да… Не всякие становитесь учителями… Это, кажется, из святоотеческих учений…  Не  стоит пытаться навязывать другому  свое мировосприятие.   Странные аналогии вдруг выдает подсознание…

   — Ладно, — Ольга бросила листок на стол, —  давай съездим куда-нибудь, погуляем.  Погода великолепная. Кстати, Илья  моему покоя не дает. Может,  обратишь на него свое внимание?  Или так и будешь хранить верность  капитану дальнего плавания от литературы?  Он у тебя опять в кругосветке?

   — Я не знаю, где он.

   — Что и требовалось доказать. Сонька, тебя саму лечить нужно.  Как ты могла, специалист высшей категории, влюбиться  в манипулятора  с этими, как их там, состояниями?

   — Оль, перестань говорить о нем плохо. Вообще, давай перестанем его обсуждать раз и навсегда.

   — С чего бы?

   — А с того, что наши отношения касаются только нас и никого больше.

   — Поняла, — Ольга примирительно улыбнулась, —  женщина с неврозом, которую ты наблюдала, ты сама  и есть.

Не знаю, чем бы кончилась наша перепалка, но зазвонил телефон.  Голосом, который не давал мне расслабиться последние пять лет, главный вызывал на незапланированное дежурство.




    В отделении  даже   в воздухе  чувствовалась  сумятица.  Такое случалось, когда к нам случайно попадал либо известный  человек творческой профессии, либо  крупный чиновник.  Дверь в кабинет главного была  распахнута,   и оттуда  неслись отнюдь не предельно допустимые шумы.

   — Я  дал вам пропись! Извольте исполнять! Уволю всех до одного! Устроили тут, понимаешь ли, богадельню! Кто главный врач?!  Я или Софья Андреевна?!

Голос старшей сестры Наташи  из последних сил защищал свою хозяйку.

   — Но он же ее требует. А я точно знаю, что Софья Андреевна с ним знакома.  Она мне про него рассказывала. Он никакой не сумасшедший. Он блаженный…

В эту минуту я показалась на пороге кабинета.

   — Наконец-то, —  Вакулов  встал и галантно предложил мне свое кресло.

Я точно знала, что не воспользуюсь предложенным,  потому что…  Ох, уж, мне эти пограничные состояния…  У главного они начинали приобретать хроническую форму.

   — Софья Андреевна, ночью  перевели  к нам  из терапии  весьма необычного больного. Я глубоко убежден, что там имеет место большая психиатрия, но, похоже, что кроме меня этот диагноз никто не подтверждает.  Смешно…  Мне  ординаторы и сестры указывают на ошибку!  Уволю всех к  ….

Дальше текст становился  обогащенным ненормативной лексикой.  Все мы живые люди…  Вакулова можно понять.

   — Посмотреть можно?

   — А то как же? Идите, любуйтесь!  Ждут вас с нетерпением!

Я быстро вышла в коридор.  Наташа догнала меня  у ординаторской.

   — Вы прямо к нему?

   — Нет, Наташа.  Пойдем, поговорим. Расскажешь мне все, что знаешь.

И она рассказала, как неделю назад в  хирургию  был доставлен человек  с  закупоркой вен  нижних конечностей.  Через несколько дней  тромбы исчезли  по мановению волшебной палочки.  А вместо этого, ни с того  ни с сего,  начался  гипертонический  криз.  Причем,  всякий раз, когда к нему подходили врачи он кричал:

   — Я знаю, что попал в ту больницу.   Найдите мне докторшу.  У вас работает. Большеглазая,  дурында такая. Соней звать. Найдите и приведите ко мне или  помру и испорчу вам всю статистику.

   — Боже…

Мне показалось, что пограничные состояния периодически наступают у всех подряд… И даже у «крутых» специалистов от психологии…

   — В какой он палате, Наташа?  И принеси мне историю болезни. Взглянуть хочу.
Несмотря на  короткое пребывание в больнице,  история болезни  моего визави  была внушительных объемов.  Каких только анализов там не было и каких только диагнозов не поставили…  Но каждый раз диагностика терпела сокрушительное поражение.  И, как это ни раз  бывало,  врачи отчаявшись,   все списали на психосоматическое состояние.  Так под белы руки к нам и доставили.

   Когда я, одев маску,  вошла в палату, куда собрали всех с симптомами ОРВИ,  мой  «друг»  весело рассказывал  «соседям»   историю про  монастырского кота, который таскал сосиски из соседнего супермаркета и прятал их в кельях монахинь.  А  настоятельнице доложили, что сестры занимаются тайноедением. Вкушают мясо, продукт воспрещенный и  вредный во всех смыслах.  Целое следствие учинили… Больные смеялись, подбадривая краснобая прибаутками:

   — Рассказывай, рассказывай, Митрич, врешь знатно, аж, за сердце берет…

   Я тихонько стояла  при входе в палату. Значит, Митрич…  Будем знакомы, наконец. Рассказчик сидел ко мне спиной. И вдруг, совершенно неожиданно,  прокричал:

   —  Проявилась!!!  Ты бы еще противогаз надела,  чтобы, уж, точно никого тут не заразить!

Мужчины загоготали, как  на юмористическом концерте. А я опять вспомнила про пограничные состояния…

   Легко вскочив с постели, словно никогда и ничего у него не болело, он практически бегом пересек палату, оказавшись прямо перед моим носом,  и сообщил с большим неудовольствием:

   — Где тебя носит?  Я пошто  должон  искать тебя по  неотложкам?  Знаешь ведь, что занятой человек. Так нет, норовит заставить за собой гоняться, как за невестой. Ни стыда, ни совести.

Я смотрела в синие глаза, серьезные, совершенно не соответствующие  роли клоуна, которую он так мастерски  разыгрывал.  Пограничные состояния… Нет. Здесь этого не было. Здесь жила любовь.  Настоящая, не выдуманная. Играми было все остальное. А любовь  была деятельной,  активной,  вселенской.  Зачем он  меня искал?

   — Люблю, когда правильно думаешь, —  сказал тихо и глаза потеплели. —  Ты  меня выпиши, бери отпуск за свой счет, потому как очередной не получишь, и завтра мы должны с тобой оказаться за тридевять земель отсюдова.

Потом,  как бы авансом, рассердился и  добавил:

   — Не таращься.  И отчего твоего ума хватает так ненадолго?

Я вздохнула и молча вышла из палаты.





   На следующий день, мы вчетвером  были доставлены к самолету, который принадлежал  неизвестной частной компании.  Как он нас собрал, так и осталось тайной для всех. Отчего сам меня разыскивал, а не узнал от подруг, где я живу и работаю?  Возможно,  ответы на все эти вопросы  отыщутся, а пока…
   Самолет  сел  на  мелкий гравий.  Невдалеке  нас ждал английский внедорожник  с абсолютно молчаливым шофером.  Предвосхищая вопросы, наш блаженный друг заявил:
   — Если все поймете правильно, начнется тут ваша новая жизнь.

Мы переглянулись. Это с какого перепуга?



   ГЛАВА 10. В Новом городе.

                Жизнь, не наполненная смыслом, напрасна.

   Третий год мы живем в Новом городе. Что нас заставило оставить столицу и поселиться в странном месте, со всех сторон окруженном горами и лесом? Вот бы знать… Хотя… Я чувствовала, что в итоге жизнь приведет меня в то самое место, которое и во снах, и в стихах я называла Белым городом.

   Всемирный эксперимент по сохранению цивилизации  начался давно. На необитаемой суше вырос укрытый от всего и всех мир, куда пригласили семьи, согласившиеся принять участие в эксперименте. Я и представить себе не могла, как могут ужиться вместе все расы планеты на таком маленьком пятачке.  Но мы уживались и не просто уживались, мы строили новый мир: Школы,  Университеты, Клиники, огромный Научный центр и во главе всего сама  Наука, ставшая главным средостением. Когда у людей появляется общая цель и они все соглашаются сделать ее главной, распри прекращаются. Мы старались сохранить Землю от разрушения.

   Этот ковчег трудно было назвать рафинированным. Согласитесь, строить новый мир, где все здоровы и счастливы как-то нелепо. Жители и болели и хандрили и  ссорились друг с другом. Но вот чего у нас не было, так это компьютерных сетей. То есть их не было совсем. Конечно, в вычислительных центрах ученые прибегали иногда к помощи машин-роботов. Но  в домах, в семьях – табу.  Буквально через год мы начали  получать  положительные  результаты. Люди стали физически выносливее, психически устойчивее и интеллектуально глубже. Мозг человека довольно быстро перестраивался, развивалась и расширялась память, телепатические способности, до того спящие в ДНК эмпатов, давали первые робкие ростки. И, главное, люди в большинстве своем излучали  счастье, потому что имели возможность заниматься только тем, что любили по-настоящему.  Ученые в подавляющем большинстве  —  минималисты, им  не требуется состязаться друг с другом  счетами  банковских  карт, у них иные радости. Мы чудом  попали в тот самый рай, о котором подсознательно мечтает каждый человек, это был рай для настоящего самовыражения и творчества, подлинной реализации человеческой природы.

    Когда-то давным-давно, в теплом и милом детстве с ароматами малины и молока я увидела и запомнила свою душу в облике птицы. Бог опускал ее в оживляемое при рождении сердце.  И улыбался, наблюдая за первой, неказистой и смешной возней птенца.  Он кормил с ладони и потом отпускал, обучая полету! Птица поет от переизбытка счастья! Я летала и пела! Незабываемые воспоминания чистой радости эмпата, не обремененного  опытом взросления и  уроками внешнего мира.

    Шло время… И в какой-то момент я с удивлением заметила: внутренняя  птица  больше не поет и не летает…  Она вроде как исчезает прямо у меня на глазах. Душа  будто стала трансформироваться, видоизменяться…  Она стремительно превращалась в могучего хранителя всех тайн  океана  — мира  бескрайнего, мощного, полного катаклизмов и власти… И еще это было время потрясений, цунами, разрушений и творений одновременно. Наступал новый этап: обладание огромной силой. Но, как потом оказалось, давая так много, меня параллельно учили выборам, ответственности и укрощению той мощи, которую авансом выдали для освоения новых опытов.

    А по прошествии еще скольких- то лет душа стала преображаться в белый сад. В нем зазвучала музыка отдыха,  красоты, поэзии, гармонии… Там жили птицы и слышался шепот укрощенного океанского прибоя…  Словно весь опыт предыдущих лет соединился в одно новое знание. Я думала тогда, что наконец-то отгадала главную  тайну! Душа – это тот самый изначальный сад, который не покидают по своей воле. Разве можно по собственному желанию уходить из райских кущ?

   Но однажды осенним теплым утром я вдруг услышала незнакомый, неведомый доселе шепот, словно кто- то ласковый и теплый погладил изнутри, словно ожили все и сразу сказки Андерсена. Так вырастал и раскрывался цветок сердца — расцветала душа души! Неизвестная мне доселе, трогательная музыка  неочевидности, тайны, тихой нежности была настолько небожительской, что Слово теряло здесь всякую силу… И начинало говорить молчание… Наполненное молчание, как особая ипостась  любви…

   В то время, как мои друзья осваивали то, что происходило снаружи, выстраивали отношения или карьеру, путешествовали и искали приключений, я затихала во внутренней глубине.

   И только здесь, в Новом городе, окончательно ощутила, почему моя жизнь сложилась так, а не иначе. Все, что встречалось на Пути, имело лишь одну цель — привести меня сюда.   И ради него я готова была пройти все заново: испытать  боль,  потери, трудности, чтобы оказаться  на своем месте и, наконец, до конца понять кто я и зачем в этом мире. Будучи врожденным эмпатом, я работала с детьми-эмпатами и была по-настоящему счастлива.

   Вечер плавно переходил в ночь, пора бы ложиться спать. Осталось последнее сочинение Леночки Вавиловой. Девочка была особенная – эмпат в четвертом поколении.

   Сочинения, которые она писала удивляли точностью и тонкостью просмотра. Феномен ясночувствования, открытый в ДНК человека не так давно, позволял заглянуть не только вперед, но и в глубину истории. Развивать его у детей оказалось  не просто счастьем, а и самой прекрасной работой на свете.

    « Когда полностью отключили интернет-общение ,  наступила эпоха тишины в эфире…  А потом люди, выйдя друг к другу после технологического одичания, стали заново обучаться  навыкам  общения  в реальности…  Поубавились  ложь и зависть, сплетни и соблазны.  Мания величия  вышла из моды, а, значит, и из употребления и вслед за этим растворились  невостребованные  лидеры и учителя,  расплодившиеся по  земле в несовместимых с выживанием человечества объемах. Мужчины и женщины наконец-то вспомнили о гендерных  различиях. Кажется, именно в эту эпоху  медленно, но неуклонно люди начали создавать семьи.  И, возможно, именно в эти  времена детей решили оставлять на попечение родителям.  Да… Чего только тогда не происходило…  Сейчас уже трудно докопаться до исторической правды.   Часть летописей  потерялась во времени, часть сознательно была уничтожена, а оставшиеся переиначивались каждым новым правителем  в соответствие с его мировоззрением.  Были и чудаки, пытавшиеся  заново создать  передающие устройства…».

   Она закончила сочинение словами: «Если вдруг тебя снова попросят: — «Не навреди»,- то  следует напомнить о том, что не с тебя начался весь этот исторический  балаган.»

   Для девочки шести лет рассуждения были вполне здравыми и интересными. Пожалуй, она готова для индивидуального обучения. Нужно показать ее в лаборатории сохранения ДНК.

   Закрыв последнюю тетрадь, я подошла к раскрытому окну. Какая теплая сегодня ночь. Откуда у меня ощущение ограниченности моего личного времени? Почему  покоя не дает чувство, что я не успеваю? Не успеваю жить еще интенсивнее?   


    ГЛАВА 11. Эмпаты.


              «Присутствие в текущем моменте отвергает все,
               кроме поставленной задачи». — Восточная мудрость.

   — Ты зачем здесь, на Земле, Соня?

   — Чтобы максимально тормозить разрушение этого уникального мира. И я такая не одна. Нас много и с каждым днем просыпается  все больше и больше.  Мы  не просто связаны друг с другом единством цели, но и готовы служить ей до самого конца.

   — Ты хочешь сказать, что знаешь всех эмпатов Земли?

Софья Андреевна улыбнулась во сне.

   — Не совсем. Просто наш Wi-Fi  работает бесперебойно и круглосуточно. Мы всегда на связи друг с другом без личных знакомств.

   — И ты это всегда знала?

   — Нет, конечно. До тех пор пока мы не переехали в Новый город и я не познакомилась с силой других, понятия не имела о том сокровище, которым владею: о нашем мы.  Но принимая силу, принимаешь и ответственность. А планетарная ответственность – бремя не из легких. Но единственно достойное.

   Я открыла глаза. Утро пыталось просочиться в комнату   сквозь тростниковую штору, но ему это не вполне удавалось. Оно хитрило, тонкими полосками выбегало на пол и левую стену, но замирало, а потом медленно скользило полосками света так, словно кто-то за окошком крутил шар из зеркальных осколков.

   За последние годы я привыкла к тому, что глубокий сон заменился на «общие собрания». С кем я говорила сегодня? Понятия не имею. Но чувство было настолько нежным, что у меня не осталось даже капли сомнения: заходил в мой сон кто-то из малышей.

   Душа, умываясь ласковым утренним светом, не переставала вслушиваться в пространство. За пределами нашего города было темно и безжизненно. Не в прямом смысле слова, конечно, а всего лишь в переносном, но боль природы и крики о помощи людей выбивали из равновесия. Нужно собраться. Впереди рабочий день.

   У эмпатов есть невидимая сторона, как у Луны.  И там происходят процессы, которые трудно назвать благими. Но жизнь устроена справедливо. И мы несем все издержки, как и другие люди, у которых иные дары.  Да, в отличие от многих мы умеем на время стать тем человеком, с которым общаемся, мы умеем вобрать в себя все его страхи и почувствовать все его радости. Мы слышим его чувства и мысли, будто биологические  резонаторы и информационные сенсоры.  Но  в отличие от остальных  обычных людей нам очень трудно подчинять собственные эмоции. Мир воюет, а мы, пытаясь останавливать войны, разрушаемся полностью. Люди болеют, а мы, чтобы облегчить им боль, умираем вместо.  Мы люди без кожи, уязвимые и днем, и во сне ночью,  могучие  и беззащитные одновременно. Мудрые, как старцы  и доверчивые, как дети. Нас так легко обмануть и этим погубить. Работая с другим человеком, эмпат  уже не разделяет  эмоций на свои и чужие.  И,  встречаясь с  тяжелой патологией, полностью принимает удар на себя.

   Близкие к нам, почти родственники, —  сверхчувствительные люди. Но те умеют выстраивать личную  защиту, проявлять эгоцентризм. Кстати, среди склонных к аутизму чувствительных людей довольно много. Но они не эмпаты. И им в каком-то смысле слова легче выживать. Мы же в одиночку беззащитны. И чтобы сохранить нас,как вид, нам и дана была в помощь уникальная единая связь друг с другом. То, что я назвала Wi-Fi .  Жителям нашего города это слово могло  бы показаться почти бранным. Поэтому я редко пользовалась таким порицаемым термином.

   Я знала, что в Новом городе мне придется крайне редко встречаться с темной стороной человеческой жизни. Но наш мир  не заканчивался  оградой и плач маленького ребенка на другом конце материка был слышен так же отчетливо, как смех малыша в соседней комнате через стенку.

   В Клинику, где я работала, прибыл новый интерн. И сегодня она просила о встрече. Было слышно, как устала  ее душа. Работая  в среде протестных движений и пытаясь ослабить негативные волны от восстаний и бесчисленных революций на планете, она уже  уменьшила свой биологический возраст вполовину. Пусть передохнет у нас. Чужие печали и агрессивное поле разрушают эмпата, будь он семи пядей во лбу. Ей необходима сотерапия, чтобы научиться спокойнее осмысливать  происходящее.

   В приемной как обычно, было светло и тихо. Мы называем это  – музыкой души. Короткие промежутки покоя и нежности, доброты и  щедрости. Я делилась этой благостью  с общим полем и слышала, как мне отвечали. Тепло струилось по всему телу: от кончиков пальцев на руках до ступней , одетых в белые форменные туфли. Белый город, белые одежды, целительные  энергии, абсолютная детская доверчивость. Здравствуй, новый рабочий день!






   Людмила Ивановна пыталась освоиться на новом месте. Сегодня впервые ей предстоит встреча с заведующей отделением, ее непосредственным начальником. Они уже «посмотрели»  в души друг друга и юный интерн заметила, что Софья Андреевна научилась той самой светлой спокойной мудрости, которую ей еще только предстояло осваивать.

   Нажала кнопку мелодичного звонка и  за дверью раздалось доброжелательное:

   — Войдите.

Доктор вошла в большой и светлый кабинет, где целая стена представляла собой  одно большое окно, из которого  был виден весь город, как на ладони. Она замерла, разглядывая острые шпили зеленых крыш и башенок, белые здания и тенистые бульвары. С высоты 42 этажа город казался игрушечным, как в детском фильме.

  — Рада видеть вас, Людмила Ивановна, — голос у заведующей был ласковым и немного печальным.

«Не смей вслушиваться!» —  Попыталась приказать себе юный интерн, но ничего не вышло. Сквозь легкую ткань общих помех она услышала: «Неопределенность еще более токсична, чем факт совершенного предательства». О чем это? О какой-то сверх-боли… Эта зрелая женщина-ребенок получила неисцельную травму и научилась жить с ней.  Да, это был перевод  в слова чувства великой  печали. « Легкие, да, у нее могут заболеть легкие», — сказала   внутри себя Людмила Ивановна неосторожно.  Но, встретившись взглядом с заведующей, уловила ответ до того, как та произнесла его вслух:

   — Не стоит. Давайте лучше к делу.

   — Извините меня, я … Я не должна была…

   — Как вам у нас обживается?

   — Я стараюсь побыстрее освоиться в отделении. Не сочтите меня торопыгой, — улыбнулась Людмила Ивановна.

   — Это радует.

Софья Андреевна аккуратно уложила документы в объемистый металлический шкаф и привычным движением нажала кнопки на новомодном замке.

   — Вы что-то хотели?

   — У меня вопросы по этой истории болезни.

Она положила на край стола пухлую папку неопределенного цвета. Зав. отделением вздохнула. Софья Андреевна знала содержимое этой папки наизусть: все оттенки серого…

   — Ну, давайте поговорим.

   — Расскажите, а я попутно буду спрашивать.

Мудрость  взглянула на юное лицо интерна. Когда та улыбалась, ямочки на щеках выглядели по-детски трогательно. Пора ей взрослеть и побыстрее.

   — Чтобы пройти по лабиринту ночи измененного сознания, необходимо помнить дневной свет того места, откуда началась спасательная операция. Иначе есть риск не выбраться обоим. Когда-то давно был разработан метод отзеркаливания. Его не часто применяли из-за непредсказуемости результата. Суть заключалась в том, что врач практически становился тем человеком, которому помогал. В мельчайших деталях он структурировал его реакции, поведенческие стереотипы, но, главное, искал и находил желания, спрятанные в подсознании. Умение читать второй план здесь обязательная программа.

   — Мистика…

   — Никакой мистики. Цель преследовалась одна: чтобы пациент увидел себя в вас, как в зеркале, себя подлинного. Это болезненный процесс для обоих. Терапевт, в каком-то смысле, насилует свою природу и это неприятно. Пациент видит себя подобно отражению в зеркале. И ему это неприятно вдвойне. Он часто не понимает, за что ненавидит себя, что в себе не принимает, что не прощает ни себе, ни другим. Задача врача — найти и распознать спрятанный блок. Методики распознавания вы, надеюсь, помните? Практически в любом измененном сознании живет тот внутренний джокер, который ломает здоровую природу, как вирус. Зацикленность, на чем угодно, например, на отмщении, жажда возмездия подчиняют себе личность надолго. В каком-то смысле графа Монтекристо трудно назвать вполне здоровым человеком. Не помню, кто из великих говорил, что люди несчастны тогда, когда устают от темноты, но и свет принять не могут, потому что никогда не любили его по-настоящему. Ловушка. Жить в ней очень трудно. Там правит внутренний запрет на выбор и страх обнаружения себя подлинного. Хотя… На самом деле эти люди неосознанно ждут, чтобы им помогли. И провоцируют внимание к своей персоне. Читайте о психологии маньяков. У нас есть материалы по теме из института Сербского. Тот самый второй план. Ключевое слово, которое звучит внутри них:»Я устал». Именно это они и чувствуют глубинно. Компенсаторно может быть все, что угодно: от самоубийства и убийства до циклически атипичного поведения. Некоторые живут в плену всю жизнь: ловят придуманный, искусственный, неживой свет в лабиринтах своей личной ночи. Временно помогает. Но…Качество такой жизни говорит само за себя.

   — И что, вам удавалось выводить из лабиринтов ночи без таблеток?

   — Не часто. Но я научилась не плакать при неудачах, потому что в какой-то момент поняла, что костыли, которыми я называю врачей, вместо ног ходят очень плохо, и, тем более, не сращивают кости. Это делает Кто-то Другой, Нездешний.

Людмила Ивановна удивленно смотрела на зав. отделением. Разговор казался ей странным, вне научным, но занимательным. И в подтверждение этому чувству в памяти всплыли слова ее учителя о том, что гнев не исчезает до тех пор, пока не прощена обида. Это тоже про ловушки… Их же бесчисленное множество в жизни каждого человека.

   — Софья Андреевна, скажите, а нас здесь много таких?

   — Трое взрослых работающих. Десять детей и около двадцати студентов. Около, потому что родиться эмпатом и стать им – не одно и тоже. Можно родиться, но  не стать.
    — А я?

    — А вы пока думайте над тем, что не все проблемы этого мира нам подвластны.

    Папка лежала на столе закрытой. Людмила Ивановна странным образом получила ответы на вопросы, с которыми пришла к зав. отделением. И ответы лежали не в плоскости слов, а за ними… Обе женщины были наделены особым даром. Но одна прошла столь много, что умела только отдавать, ничего себе не забирая. А второй предстояло этому учиться, потому что  она все еще хотела что-то взять для себя лично.

    Софья Андреевна встала, вышла из-за стола и сняла халат. Рабочий день в клинике закончился, но ее ждали студенты. Сегодня лекция в Университете о проживании эмоций. Она собиралась начать ее со слов Уильяма Джеймса: » Откажитесь выражать страсть и она умрет». На языке эмпатов это означало: «Вы всегда на светлой стороне. Помните об этом. И заходя в темноту, не гасите внутренний огонь». Сегодня она будет рассказывать им о том главном МЫ, которое согреет  в самые трудные минуты жизни. Их ждет великая тайна-утешение: обижать эмпата крайне опасно, потому что у него за спиной стоит вся «королевская рать», подключенная к бесперебойному Wi-Fi.



     Глава 12. Пополнение.

             «Самое лучшее время для посадки дерева
                было десять лет назад. Но есть еще одно
                хорошее время – сегодня».  —   Китайская пословица.

    — Вы можете не просто понять, что чувствуют другие люди, но и почему они так чувствуют. Сегодня поговорим про нарциссизм.  И начну я со слов Стивена Джонсона: «Нарцисс – ребенок, которого использовали». И, как это не прискорбно,  использовали родители для того, чтобы справиться с собственными проблемами. Точнее?  Ну, скажем, с самооценкой: поднять ее или просто удержать, не уронив навеки. Или с переносом. Мы с вами давно прошли и усвоили, как виртуозно  люди умеют осуществлять перенос. Таким образом,   в определенных семьях ребенок развивается в направлении, удобном родителям, он, как собственная личность, обесценивается.  И в этом весь  трагизм ситуации.  Маленькому человеку приходится выбирать: либо наступить на себя и  угождать, либо проявить свою подлинность и потерять родительскую любовь. Не всякому взрослому такое под силу.  Игры в родительскую заботу и все остальные ловушки  мы сегодня не обсуждаем, чтобы не отвлекаться.  По мере того, как   дитя  растет,  он  пытается сохранить  внутри  себя мизерные крохи, остатки себя,  после родительского вандализма и это очень важная данность для понимания процесса. Но проявляя свою подлинность, ему приходится прорастать в реальную  жизнь через неимоверные страдания и боль.  И находя в дальнейшем близость и любовь, он будет воспринимать  свои чувства  именно через боль. Причиняю боль – значит люблю. Мне причиняют боль – значит любят. Я ощущаю себя живым, когда мне больно. Если вы решите стать зеркалом для такого человека, готовьте себя к тому, что откачка вашей энергии может стать несовместимой с жизнью.

   — Софья Андреевна, а биполярные расстройства могут быть связаны с нарциссизмом?

   — Да. Анорексия, булимия, мигрени, депрессии, синдром раздраженного кишечника  и биполярные расстройства   могут стать следствиями того, что человек не живет свою жизнь. И даже тщательный эрзац,  придуманный  им, в качестве жизнезаменителя, не может дать ни глубокого удовлетворения, ни ощущения внутреннего себя.  Эти люди чувствуют любовь-страдание и покрыты  шрамами  от чувств, как ни странно это звучит.  И в этом проблема тех, кто  связывает с ними свою жизнь в качестве мужа или жены. Им предстоит иметь дело со взрослым, который застрял в возрасте двух-трех лет в самой глубине своей психики. Ловушка в том, что выращивая в себе успешного и сильного взрослого, который предъявляется внешнему миру, человек внутри остается растерянным крохой, плачущим, беззащитным, молящим о настоящем теплом чувстве, которого и осознать-то до конца не может, потому что не имел. Ни дать, ни принять любовь во всей полноте этим людям не дано. Их эгоцентризм  — вынужденная защита, но она же отторгает от них психологически здоровых людей.

   Занятие окончилось поздно вечером. Ребята никак не могли разойтись по домам. Их добрые  сердца были  раскрыты  и готовы тотчас бежать на помощь к тем, кто страдал и запутался, кто проигрывал свою настоящую и реальную жизнь в угоду единожды усвоенному в детстве: любовь – это  отверженность. Блестящие картинки выращенных успехов, сила и могущество рассыпались, как выстроенные ими  на песке детские куличики.  Косметические ремонты не спасали от глубинного внутреннего конфликта между собой подлинным и сочиненным. Наоборот, трещины углублялись.  И когда я поняла, что вечер вопросов и ответов рискует перейти в ночь, то волевым усилием отправила всех по домам.

   Город любил рано ложиться и очень рано вставать.  Рабочий день завершен.   Я тихо шла к себе, наслаждаясь ароматным воздухом. Ветерок доносил со стороны долины лимонно-цитрусовые запахи вербены.

   — Любишь одна гулять по ночам? – Услышала я знакомый и сварливый голос.

И сколько времени он так шел за мной?

  — Недолго, — ответил  Митрич.

Я улыбнулась. Человек ко всему привыкает. К «бомжам-телепатам» тоже. Мы молча шли в сторону Центральной площади. Белые стены зданий высветлили  пространство, словно снег зимой. Мошки суетились вокруг бледных фонарей. К теплу.

   — Ты мне вот что скажи, — начал он ворчливо, — отчего Ольга клинику не расширяет? Всем что ли зубья перелечила?

   — А почему бы вам самому у нее не спросить?

   — Да спрашивал. Отмахивается. А мне, вишь, на днях больше ста человек привезти наказали. Группа сформирована. А если у кого заболит?

   — Не волнуйтесь. Ольга справится. Везите.

Он недоверчиво покосился.

    — А ты возьмешь четверых? Тебе везу. Остальные физики и математики.

    — Раз мне везете – возьму. Они в семестр не попадают, но что-нибудь придумаем.

    — Ага, ты того, придумай, не финти, как всегда. Тем более, что один из них японец. Смешной такой, дотошный. Все книжку твою с собой таскает. И чертит на полях крючки и палочки.  Но посильнее тебя будет. Гляди, не оплошай.

Интересно, когда это я финтила? И тем более – всегда?  И при чем тут страна проживания эмпата?  Иногда мне хотелось Митричу нагрубить. Его манера общаться  напрягала. Но я постепенно училась проникать через очень плотную защиту и говорить с тем теплым и добрым человеком, который  отшельником прятался внутри.

   — Ты, это, не лезь. Устал я сегодня, нет сил тебя пинком изнутри выгонять.

   — Простите.  Сами виноваты. Нечего мне по сусалам ни за что, ни про что!  Вот мы и пришли. Зайдете на чай?

   — Совсем ума лишилась? Спать иди. Гостей размещу и приведу к тебе во середу.

   — Во середу, так во середу. Спокойной ночи.

   — И тебе без лиха бессонницы.




   «Во середу»  я возилась с малышами. Мы ушли в крохотный  лесочек, который примыкал к долине.   Ребята сидели тесным кружком вокруг костра. Лекции на природе? А почему нет?

   — Мне думается, что понимать чувства другого человека не менее важно, чем изучать его мысли или убеждения.  В студенческие годы я попыталась создать личный эмоциональный словарь. Он был явно недостаточным, чтобы описывать самые тонкие нюансы чувств человеческих. Именно тогда поняла, что буду расширять и изучать особый язык, на котором разговаривают души. Язык нынче архаичный, почти забытый…  Но на нем говорит вселенная. И вам бы тоже хорошо  с ним познакомиться.

    — Как это? — Спросил Илья Смирнов.

 Я улыбнулась.

   — Что ты сейчас чувствуешь?

   — Мне интересно.

   — Хорошо. А еще?

   — Ну, что кто-то ходит внутри большими ногами, — сказал парень, показывая на солнечное сплетение.

Ребята засмеялись.

   — Ты озадачен? В каком- то смысле обеспокоен?

Он задумался, словно прислушался к чему-то новому в себе.

   — В каком- то смысле да…

   — Современного человека чувства пугают.  Люди бегут от них, а значит, от себя самого или от близкого другого,  игнорируя необходимость эмоциональных контактов. Я сейчас не про  душевный эксгибиционизм,  а про подлинность общения души с душой. Давайте проведем эксперимент. Сколько слов в вашем эмоциональном словаре? Сколькими из них вы пользуетесь ежедневно? Как часто сообщаете другим о своих чувствах? Насколько вам важно, что происходит в душе другого человека?  Немодные вопросы, правда? Ни про успешность, ни про лидерство, ни про карьеру, ни про политику… Когда нам кажется, что мы запутались в жизни, то  оказывается, речь идет именно о путанице в чувствах. Мы научились вешать замки на эмоциональные контакты.

   — И как его вернуть? — Спросила Леночка Вавилова.

   — Думаю, что начать нужно с простого и очевидного: перестать воспитывать всех подряд, пугать, манипулировать, настаивать на своем во что бы то ни стало, переносить свои знания и опыт на жизнь других и оценивать все вокруг с личной позиции. Трудно, понимаю. Трудно скрывать  свою радость рядом с человеком, который страдает, трудно ощутить неуместность всезнайства, подкрепленного цитатами, трудно замолчать, чтобы дать возможность говорить другому, трудно не засорять собой пространство даже ради самых благих целей. Но без этого невозможно услышать другого человека. Мы живем во времена логических или умозрительных контактов, но не душевных. С легкостью передоверяем гаджетам свое сердце, но они не владеют его языком, переучивают и довольно быстро на свой лад. А душа — она ведь вне компьютерных технологий, вне логики и трафаретов. Быть рядом  друг с другом — это не про соцсеть. Тепло  рук можно описать и в стихах, и в прозе и сделать это талантливо. Но разве можно этим заменить реальное прикосновение? Сколько всего сегодня вращается вокруг внутренней неудовлетворенности среди людей? Много. А это и есть  главная причина менять подход к жизни в целом, начиная с себя.

   Работать с детьми-подростками, часть из которых еще дошкольники,  фантастическое удовольствие. Эти дети были  мудры, чисты, добры от рождения. Их души  распахнуты для помощи всем без разбора!  Я чувствовала себя не только преподавателем, но и полноценной матерью, которая пыталась в каждом  своем ребенке  увидеть и принять ту особую индивидуальность, которая никогда больше не продублируется вселенной, а навсегда останется в единственном  экземпляре.

   Вернувшись в город,  не стала заходить в клинику. Пусть Митрич приводит своих новичков завтра. День выдался длинным и я устала.

   У подъезда моего дома стоял невысокий мужчина с сединой на висках, лет пятидесяти- пятидесяти пяти. Увидев меня, быстро пошел навстречу. Так-так… Японец, обещанный пару дней назад…

   Горячая волна накрыла меня всю. Вот это да! Эмпат! Да какой!

   Он поклонился низко, словно босу. Сверкнула белозубая улыбка:

   — Здравствуйте! – Сказал так, словно встретил самое большое чудо в своей жизни.



   Глава 13. Последняя.

                «Боль – это факт, а страдание – выбор». – Далай Лама.

   «Ежедневно сохранять благожелательность, спокойствие, доброе расположение души и светлые мысли — чрезвычайно трудная работа сознания, которая требует от человека огромных усилий и энергетических затрат. Быть достойным человеком — процесс не спонтанный, не легкий, не врожденный. Это колоссальный труд размером в жизнь. Это один из самых прекрасных процессов личного творчества. Потому что создавать свою индивидуальную вселенную, единственную в своем роде и прекрасную, — самый высший творческий акт и подтверждение нашего сыновства с Богом».

   Именно в тот момент, когда я поставила точку в конце статьи, зазвонил телефон и родной голос с легким  японским акцентом произнес:

   — Здравствуй, мой юг и север, мой запад и восток!

Знакомое нежное тепло заструилось по клеточкам всего тела. Как же я соскучилась…

   — Здравствуй, дорогой. Как твои дела? Что сказал врач?

Паузы, которые он себе позволял, всегда предвещали нежность.

   — Не волнуйся, все обошлось. Вторичной операции не понадобится и я вернусь в Москву как только будет сформирована группа для работы в Хабаровске. А потом  я тут же прилечу к тебе. – И тихо добавил, — я прилечу домой к нам.

Теперь паузу взяла я, стараясь проглотить слезы, но он сразу почувствовал:

   — Расскажи мне, как твои дела? Ты закончила роман?

   — Я его ненавижу. Ты не представляешь, как трудно заканчивать то, что давно перестало быть актуальным. Все мертвое, скучное, вчерашнее. Я заставляю себя найти конец и у меня никак не получается оборвать сюжет. Все время за уши притягиваются события за событиями. Почти реально тошнит!

Он рассмеялся легко, как мальчишка, и со свойственной только ему одному непосредственностью сказал:

   — А ты закончи его нашим разговором.

   -???

   — Да, именно им и закончи. Ведь и так давно понятно, что все герои живы только в болоте виртуального пространства. А в реальном мире у меня есть ты, а у тебя есть я и, уж, если сочинять о чем-то, то  о близком к нам двоим, а не к пустоте из прошлой жизни.

   В который раз ты спасаешь меня, лотос мой? В который раз ты точно угадываешь, как сделать меня счастливой?  Мне бы и в голову не пришло ничего подобного. Пожалуй, с таким финалом  я прежде не встречалась ни в чьей прозе. Да, это нельзя было назвать тем,  что в литературе принято определять как  открытый финал.  Это была точка. Настоящая, крупная, жирная  точка, которую ты для меня придумал, словно прислал спасительную лодку в тот ужасный  Бермудский треугольник, в котором я ни одной минуты не чувствовала себя защищенной и спокойной. Где я ни минуты не была счастлива. Где все, что со мной происходило разбивалось о скалы и камни… Неужели конец всей этой колдовской истории?

   — Моя любовь, как ты до этого додумался?

   — Это не я. Это ты. Я просто прочитал твой второй план, дорогая моя. Ты не представляешь, как он плачет и просит о помощи. Как хочет выбраться  из мутной  пучины.   Жди, я вернусь живым и относительно здоровым. Донянчу тебя от души.  Примешь?

   — Буду стоять у двери до твоего возвращения.

   — Я знаю.

   Теперь мне понятно, что такое счастливые концы у романов. Это похоже на то, что героям  давно надоели писатели, а писатели  очень устали от своих героев. Это когда и те, и другие испытывают радость облегчения от расставания друг с другом. Это конец песни про то, как : «Идет первый верблюд, потом второй верблюд, потом третий верблюд и четвертый за ним…».  Я улыбалась… Улыбалось все внутри. Нет! Пело… Но уже не про верблюдов, а про то, что скоро-скоро раздастся звонок  и, заливисто лая, бросится к двери собака, чувствуя кто стоит там, в коридоре. И когда я открою дверь, меня опередит кошка, прыгнув к тебе прямо в руки. А мы будем долго-долго смотреть в глаза друг другу… Два  эмпата, два пожилых человека, которые совершенно случайно (а, может быть, не случайно?) встретились в предзакатный период жизни и, забыв обо всем, разрешили себе просто быть радугой в небе друг для друга.



   Я не спеша брел  по аллее притихшего городского парка. Неприветливо-пасмурный день грозился очередным дождем. В холодном воздухе едва улавливались нотки будущей зимы… Вы, конечно, хотя бы в конце романа захотите узнать: кто же я? Бомж? Юродивый Митрич? Городской сумасшедший?  Друзья, ну, какая разница? Будем считать, что прохожий по коридорам  времени, который не случайно  попал в   историю про подруг, искавших себя в этой жизни, ожидавших простого женского счастья и по-настоящему друживших… История, похожая на сотни других.  Мне было нужно привезти их в Новый город и я это сделал. Именно там они обрели и смысл и счастье. А моя роль в этом романе, увы,  закончена.

   Навстречу мне шла женщина в светлом золотисто-бежевом пальто из мягкой шерстяной ткани. Когда-то она уже была здесь… А, может быть, это была не она, а Маргарита, искавшая своего Мастера?  В руках она несла тот же букет разноцветных кленовых листьев —  авангардную  роспись осени.  Порывистый ветер  пытался срывать с ее плеч длинный кашемировый шарф, то и дело  настырно теребил каштановый завиток, одиноко выбившийся наружу из под широкополой шляпы.  Но она продолжала спокойно идти, не замечая ни осенних игр ветра, ни серого хмурого  неба, ни того, что вот-вот может начаться дождь. Весь ее облик словно говорил: да, все так и должно быть — пасмурный осенний день, яркость опавших листьев, сбрызнутых дождями, невидимые  за облаками звезды, притихший  городской сад и тайна, укрытая от всех в ее сердце… Она, эта женщина,  была здесь и не была: словно недостающий штрих ко сну о  дождливой осени, или всего один музыкальный фрагмент из будущего к давно идущему  спектаклю… А, может быть, она  — та самая Софья Андреевна, которая так и осталась тихим многоточием в этом романе?  Вот сейчас она пройдет мимо, и растворится в будущем, но уже  без меня. Я никогда и ничего о ней не узнаю доподлинно. Но навсегда запомню эту картину осеннего парка и сохраню, словно фотографию в старом альбоме, чтобы вспоминать…

   Я смотрел ей вслед и думал : она навсегда уходит из этой жизни или только приходит, как начало, как обещание, как подарок?.. Кто знает? Разве что она сама…

   Всё.