Подстрочник солнца перевел на окнах
Стихи весенней золотой капели…
И сад зацвел на мокрых серых стеклах
Под строфы прилетевшего апреля.
Рука по струнам собирает нежность —
Неповторим души и сердца почерк…
Ты наполняешь музыку неспешно
Моей весной — дождем летящих строчек…
Воин белого войска, защитник от древних сил,
так неожиданно две скрестились дороги:
я не просила у неба, и ты обо мне не просил,
просто скучая бездельем, повеселились боги.
В нас поиграли, тасуя колоду дней,
шарф на двоих завязав узелком небесным:
ты меня прятал… Но в Праздник Больших Огней
косы расплел, став началом для новой песни.
Какой же нервный март: то вьюжный, то оттаянный…
С капелью акапельно ты сочиняешь вальс,
И нет в весеннем дне случайного и тайного,
Как в музыке снегов, что предсказала нас.
Руки твоей тепло и струн согретых прутики
Зиме или весне сумели присягнуть?
Я шляпу подарю с букетом желтых лютиков
Холодной Красоте в ее обратный путь…
Черемух ветреная нежность
Сродни твоя мне благодать.
Пою летящую безгрешность,
Хоть в суе суть не передать.
Когда ветрам отдавши почесть
Ты кружишь в танце лепестки,
Я понимаю всю непрочность
И неприкаянность тоски.
О чем? О ком? Доколе важно?
Мне легкость девичья твоя
В спирали лепестков плюмажных,
Как правда, в тайне бытия.
Я верю, в жизни не случайно
Сбывалось чудо странных встреч,
Но на пороге новой тайны
Нам душу надобно беречь.
В рассветы, в сказочные были
С надеждой крепче, чем вино,
Входили, мучились, любили,
Но не сбывались все равно…
Прозренье? Вот от цветоносов
Вбираю терпкий аромат,
Ответы выросли в вопросы,
И разве в танцах говорят?
Лети, кружись, украсив ели,
Весенней радостью тревожь,
Покуда вальс твоей метели
Не оборвал не званный дождь.
Природы тайну не нарушив,
Я обнимаю ветвь рукой
И с просьбой:»Исцели мне душу», —
Прошу вернуть в нее покой.
Бессчётно Лун пройдёт… Вернемся снова
В опальный мир, где смерть, раскинув сети,
Сзывает души вероломством слова
За то, что люди все доверчивы, как дети…
В сюжете повторяющейся сказки
Ключ радости давно закинут в Лету…
Но сквозь века фатальною подсказкой
Приходят новые Ромео и Джульетты.
Их факелы во тьме горят недолго,
Их звездный миг возвратами измерен.
И от того мы боль, как нежность шелка,
Несём, любя… И вопреки потерям…
Любимый мой… Я прежде не могла
Писать построчно два волшебных слова:
Любимый мой… Моей души основа –
Я за два слова все подстрочья отдала.
Любимый мой… В тот день, когда без штор…
Я их повесила лишь только ты уехал.
Сутулясь шел сквозь долгий белый двор,
И снег с морозом был тебе помехой…
Я исчезала, стоя у окна,
Как все живое, что мертво в неволе:
Глобальное, вселенское… Одна —
Бессилья образ в абсолютной боли…
Страницы исписаны нотами алых симфоний,
В твоей партитуре бемоли похожи на лица…
Читаю как в лед, равнодушных к живому ладоней,
Упала на звуке последнем замерзшая птица…
Ты смотришь в глаза, сомневаясь в капризах сюжета:
Попал или нет в мою жизнь твой рассказ музыкальный?
Молчу от того, что не знаю прямого ответа,
Но вижу букет, увядающий в сумерках спальни…
Я птицей была, легкокрылой… Теперь не летаю.
Мелодии спеты и зимами сорван мой голос…
А мартовский снег за окном всё летая, не тает…
Но ваза, что в спальне жила, вдруг вчера раскололась…
Наверное, к счастью? Позволим себе многоточье?
У алых симфоний финалы с счастливым сюжетом.
Я к музыке маков придумаю желтый подстрочник…
В нём птица оттает… И к маю нарядится в лето…
Прислал письмо: «Мне без тебя темно…»
Я знаю, этот мрак проходит,
Когда источник света в сердце входит.
Ты потерпи пока растет оно.
Пойдем под сень Давидовой пустыни,
Там блеклость и беззвучное кино
Бог превратит в живое полотно,
Где золотой согреет черно-синий.
Увидишь глаз спасительных тепло,
Причастных к твоему выздоровленью,
Напишешь новое стихотворенье
И в нем про жизнь заговоришь светло.
Рассвет коснется спутанных кудрей,
Из строк язычество неспешно изгоняя.
И музыка Собора, не земная,
Задержит душу у входных дверей.
«Я раб своих привычек и потерь…»-
Смущенно скажешь голосом охрипшим,
Услышу вздох: » Пришел назад Твой бывший,
Мне холодно, прими меня теперь»…
Душа взрослеет в поисках святынь.
Как на реке расходятся туманы,
Так растворится боль, оставив нити шрамов,
Но сохраняя дух, что делает живым.
Когда бы нам пристало в рабстве жить,
И мы сполна узнав о доли рабства,
Испили до конца все зло его мытарства,
То боль другим не смели причинить.
В тебе хранят историю времен,
Печальны песни древней Палестины,
И пусть живешь во времена пустыни,
Зажжен светильник племени огнем.
Твой путь богат дарами царства слова.
Оттуда, о бессмертье говоря,
Ты ведаешь, вселенная не зря
Хранит тебя своим святым покровом…
Мой юный, Бог хранит тебя…
Мерзнет в голубых оттенках зим
Женщина, которая не пламя…
Ей бывает неуютно с нами,
Но тепло и тихо с ним одним.
Ссоры, споры? Это не о ней…
С мельницами стоит ли сражаться?
Льдам опасно нежности касаться —
Мотыльки не любят декабрей…
Он пришел, как первый луч зари,
Проложивший тропку через ревность.
Претерпела боль и запредельность,
Чтобы сохранить вино любви…
Дальше был непроходимый лес
Из пустых обид и ожиданий,
Наскоро случившихся свиданий,
И невозгоревшихся небес…
Я гляжу с любовью на неё –
Женщину, которая не пламя,
С тихими и легкими шагами,
Словно вдохновение моё…
Ночь прошла… И это не беда…
В жизни все куда-нибудь уходит…
Звон часов на ратуше уводит
Память в отлетевшие года…
В плену пустыни — пепельная ночь
И хоровод песчаных наваждений.
Во власти жара пекельных владений
Зной изнуряет, жизнь стремится прочь.
А в ласковой прохладе сочных трав,
Сквозь отголоски солнца через кроны,
Деревьев гибких белые бутоны
Цветами в полдень изменяют явь.
Оазисы смягчают страсть пустьнь,
Питая влагой спящие растенья.
Спасеньем для покинутых мужчин
Приходит женщина в одеждах всепрощенья.
Но Повелитель мой, в котором силы власть,
Сам поит тамарикс, не дав ему пропасть…