Я умерла.
Последняя мысль оформилась в слова : «Я хочу заново написать свою
жизнь». Именно они прозвучали внутри меня, когда я очнулась в
туманном пространстве, где никого и ничего не было. Только рассеянный
свет и тишина такая глубокая и абсолютная, что в первые секунды
показалось – ты растворишься в ней, исчезнешь, чтобы не нарушить
собой картину этого всепоглощающего безмолвия.
Я ждала, как зверек, попавший в капкан, со страхом обреченности и
наивной надеждой, но никто не появлялся со спасательной операцией.
— Ну и пусть, — согласилось то, что определялось, как «я». – Пусть
меня разложат на атомы, субатомные частицы или … что там у них еще?
Все равно ничего не могу…
Время шло, но ничего не происходило. Никто не собирался покушаться
на меня. Надо было как-то обживаться и привыкать. Но к чему? Все вещи, к
которым я успела привязаться в жизни, исчезли, а вместе с ними пропали
привычки. Меня не мучили ни холод, ни голод, ни жажда, ни желания. У
меня ничего не осталось… Но я четко понимала, что сохранилась «я
сама». И еще я понимала, что в этом моем «я» содержалась память обо
всех привычках, желаниях и мыслях, которые когда-либо, пусть и единожды,
появлялись тогда, когда я жила на Земле. Земля… Отчаяние захлестнуло
меня, пытаясь уничтожить воспоминания о доме и близких, а это было
равноценно уничтожению «меня». Чувство беспросветной тоски так
походило на боль узника, приговоренного страдать вечно, что заслонило
собой память о надежде на спасение.
— Я и впрямь умерла?
Вопрос прозвучал риторически . А в ответ – все то же совершенное
безмолвие. И вслед за ним снова страх и отчаяние… Так длилось
долго… Я мучительно привыкала к новому.
Сколько времени это заняло? Откуда я знаю? Ощущение
продолжительности тоже обитало лишь внутри меня памятью солнца и ночи,
снега и ледяного напитка из апельсина в июльскую жару. Во мне помещалась
вся личная библиотека с памятью приобретений и утрат, опытом ошибок и
верных поступков. Все, что я слышала когда-то или читала, все, что
выбирала, что осознавала и что чувствовала, начинало заполнять собой
молочный туман моего небытия. Яркой голограммой воссоздавалась
реальность – знакомая, привычная, узнаваемая. Я «видела», как обрывки,
не связанные между собой, вдруг сливались в единую картину , линии
искривлялись, соединяя разрозненное и открывая причинно-следственные
связи моего поведения и часто неосознанных выборов . Страх и
заброшенность стали отступать. Наблюдать «себя» со стороны казалось
занятием интересным или, точнее, любопытным до чрезвычайности.
А потом вслед за глобальными отображениями чувств и ощущений стали
проявляться лица. Их становилась все больше и больше. Не всех мне
удавалось узнавать сразу. Я подолгу задерживала «взгляд» на некоторых из
них, пытаясь вспомнить обстоятельства, при которых произошла встреча,
свое отношение к ним и те слова, через которые мы пытались что-то
донести друг до друга. Здесь моему изумлению, а следом и беспокойству
не было конца. Сколько не нужных слов! Сколько ударов друг об друга!
Сколько непонимания и эгоизма! Чудовищно! Наблюдая за картиной в целом я
приходила в ужас от себя самой, там на Земле… Это длилось бесконечно
долго и я никак не могла остановить столь жестокий процесс. Если бы я
могла кричать и плакать! Если бы сумела кого-нибудь позвать на помощь! Я
билась о себя саму в неистовом желании избавиться от чувства
приговоренного к страданиям в вечности. Как вдруг в дальнем углу моей
личной вселенной что-то сверкнуло. Внимательно приглядевшись , я
«вытащила» из кучи еще не рассмотренных артефактов из земного бытия
кольцо, на котором была надпись: «И это пройдет». Ах, да — перстень
царя Соломона…
Мне захотелось закрыть глаза, чтобы прийти в себя и успокоиться, но у
меня уже не было глаз и поэтому стало необходимо обучаться создавать
гармонию и равновесие иначе. Как? Я стала не торопясь всматриваться в
каждое лицо, медленно вспоминая все, что было с ним связано в моей
жизни. Внимательно и пристально «вынимать изнутри себя» взгляды,
интонации, слова, жесты, мотивы. Труд казался титаническим. Но мне
некуда было торопиться… У меня была Вечность. Я сама была вечностью.
Процесс осознания заменил собой время. С этого момента оно исчезло, как
данность, запомнившаяся изнутри «меня». Но гармония не приходила. И
равновесие тонуло в кубизме моей разноцветной какофонической
реальности.
В какой-то момент я увидела, что люди, которые задерживались в моей
жизни, были чем-то похожи друг на друга. Только чем?
Неприкаянностью, болью, отверженностью… Мужчины и женщины, дети и
старики казалось, чего-то ждали от меня, чего-то такого, что я могла им
дать, но почему-то не давала всем, а лишь некоторым, да и то
недостаточно. Чего я боялась? Раздать себя без остатка, а потом
исчезнуть в общем людском океане? Превратиться вместе с ними в такую же
неприкаянную? Одно воспоминание заменялось другим, попадались особо
тяжелые случаи, где мне было необходимо забыть про инстинкт выживания,
идти на помощь, забыв о себе, но вместо этого я начинала усердно
пеленать себя в жалость к себе самой… А потом терзалась угрызениями
совести за то, что в протянутую руку укладывала камень вместо куска
хлеба… Зачем «я» такая… была? В этот момент я заметила, как множество
лиц вокруг раздались в стороны и передо «мной» возникли два образа – он и
она.
— Зачем ты всюду ищешь сложные случаи? – Спросил он, и я вспомнила, что такое участие.
— В тебе так много любви, которой можешь поделиться. – Ее доверие было по-детски абсолютным.
Они не знали друг друга. У них была единственная точка
соприкосновения на Земле – это «я». И мне предстояло выбирать. И я
выбирала неправильно, отдавая дозировано, со страхом, что любовь
закончится и мне ничего не останется для себя… Да-да, теперь я
отчетливо понимала, что нарушала основополагающий закон мироздания и
именно в этот момент до конца прочувствовала истину: «Боящийся, не
совершенен в любви». Но новое и принятое уже ничего не могло
изменить в той моей жизни… на Земле.
Что же касается сложных случаев? А если вообще все было иначе?
Если «сложные случаи» сами меня выбирали, потому что у меня было, что
отдать, а вместо этого … камень в ладонь… Так хотелось плакать… Но не
было ни глаз, ни слез… И со временем я привыкла и к этому.
А потом «пришло» Лицо, которое я ощутила самым главным в своей
вечной жизни. Оно было печальным и разочарованным. Во мне. И я
«подумала», что ведь это мои собственные мысли о себе самой. Но вдруг
Оно «заговорило» о том, что прощает. Оно «говорило»: «Успокойся, в
вас, людях, столько не вас. Вы стараетесь выстоять в убеждениях, а
от вас ждут любви и милосердия». Как это возможно? Мне так не хотелось
отпускать Его, так хотелось проговорить то, что когда-то можно было
прожить. Но время остановилось, и я ничего не могла вернуть назад.
Именно в этот момент я поняла, что долго спала на Земле… Теперь я
проснулась. В вечность.
